☆ПолитАзбука


Глава девятая
Партия «Народная Воля»

Судьбе этой революционной организации посвящены десятки воспоминаний современников, сотни книг и статей историков. История – наука достаточно конъюнктурная. И то, что вчера она считала добром, сегодня трактуется как абсолютное зло... И это очень удобно – ничем не рискуя обсуждать поступки давно ушедших от нас людей, обвинять их в наших нынешних проблемах и думать, что мы и есть последняя историческая инстанция.

Сегодня деятельность «Народной Воли» окрашена черной краской. Впрочем, то же самое можно сказать и про всю революционную историю. Пусть так... Но все, что произошло когда-то в России, совершенно закономерно. Прошлого не зачеркнуть, а можно только понять. И кровавого взрыва на Екатерининском канале вряд ли удалось бы избежать. Этот трагический факт русской истории логически вытекал из всей предшествующей борьбы революционеров.

1879 год – целая эпоха для подпольной России. Для общества «Земля и Воля» он стал роковым. Казавшийся таким удачным план народного восстания через организацию революционных поселений совершенно себя не оправдал. Репрессии правительства усиливались из месяца в месяц. В стране гремели выстрелы. И все чаще палачи строили виселицы. В 1878 – 1879 годах в различных судебных процессах приговорили к смерти 29 человек. 18 приговоров были приведены в исполнение. Среди повешенных – ближайшие друзья землевольцев - Валериан Осинский, Александр Соловьев, Дмитрий Лизогуб. Для А. Михайлова и его товарищей наступило время выбора. Еще совсем недавно, в сентябре 1878 года, он ратовал за «непременное и скорейшее отмщение оскорблений и мучений наших лучших товарищей». 1879 год усилил эти чувства в неимоверной степени. Друзья всходили на эшафоты. В Петропавловской крепости шла смертельная борьба революционеров с бесчеловечным режимом их содержания. Этому отдавались последние силы. Алексею Оболешеву не суждено было выйти из тюрьмы, Ольге Натансон разрешили умереть на руках у родственников, Александра Малиновская сошла в крепости с ума. Оставшимся на воле выход виделся один – мстить. Сначала возникло чувство. Под него оставалось подвести теоретическую базу. Но сомнений уже не было.

2 апреля 1879 года в самом центре Петербурга Александр Соловьев стрелял в императора Александра II. В столице началось настоящее ошаление властей. Деятельным помощником Соловьева оказался Александр Михайлов. Глубоко потрясенный неудачей и бесполезной гибелью товарища, преследуемый полицией, он покидает Петербург. Путь его лежал на юг. Он курсирует между Киевом, Одессой и Черниговом в надежде спасти деньги Дмитрия Лизогуба.

14 мая 1879 года, в день отъезда Михайлова из Киева, в городе происходит казнь другого его друга Валериана Осинского. Александр направляется в Чернигов к управляющему делами Лизогуба Владимиру Дриге, не подозревая, что тот уже встал на путь предательства. Затем он объявляется в Одессе, чтобы попытаться связаться с Лизогубом и через тюремные стены получить от него приказ Дриге – отдать все состояние Михайлову.

Одновременно без остановки идет подготовка к землевольческому съезду. И Михайлов неустанно ищет сторонников террористической борьбы. По рекомендации Арона Зунделевича и Михаила Фроленко на его горизонте появляется Андрей Желябов. Так встретились два будущих вождя террора. А события приближаются. Еще в мае 1879 года в недрах «Земли и Воли» образовалась террористическая группировка «Свобода или смерть» во главе с Александром Квятковским. Все было готово к решительным действиям.

15 июня в Липецке собрались одиннадцать человек, чтобы накануне съезда землевольцев согласовать свои террористические планы. Здесь встретились А. Михайлов, А. Желябов, А. Квятковский, Н. Морозов, Л. Тихомиров, М. Фроленко, С. Ширяев, А. Баранников, М. Ошанина, Н. Колодкевич и Г. Гольденберг. Решение съезда единогласное – продолжение борьбы с правительством через организацию прямого покушения на царя.

18 июня в Воронеже открывается очередной съезд «Земли и Воли». С зимы – весны 1878 года народники не собирались в таком представительном составе. Принимается значительное количество новых товарищей – Основной кружок был изрядно опустошен правительственными репрессиями. В съезде участвовало 19 человек, представляющих 40 землевольцев. Шли отчаянные споры, но раскола не последовало. Лидер мирной работы в деревне Георгий Плеханов демонстративно покидает съезд. Но остальные товарищи еще держатся друг за друга.

Половину июля 1879 года Михайлов вновь провел в Одессе, но 14 числа выехал в Чернигов. Он еще не знает, что вместе с Дригой его ждет там полиция. В своде «Показаний... по делам о государственных преступлениях» читаем:

«В июле 79 года состоящий под надзором полиции в Чернигове Владимир Дрига дал указание на лицо, известное под псевдонимом Безменова, приехавшего в Чернигов в том же июле 79 года перед самым заявлением Дриги с целью получить деньги. Сам Безменов сумел скрыться, в оставленных им вещах – вексельный бланк, химические чернила, какие-то порошки, склянки с различными составами и машинка для штемпелей. Безменов среднего роста, носит рыжую бороду, заикается, приезжал 9 мая 1879 года из Курска в Киев и останавливался в гостинице «Заря» по Безаковской улице в доме Фидлера, а через пять дней обратно выехал в Курск. Проживал под именем Михаила Дмитриевича Михайловского. 13 июня был проездом вместе с дворянином Василием Андреевичем Чернявским в Липецке Тамбовской губернии, где останавливались на постоялом дворе Голикова» (93).

Жандармы пока не догадываются, что скрывшийся от них Безменов есть Александр Михайлов, а дворянин Чернявский – Андрей Желябов. Но сыщики уже взяли первый след.

В своих содержательных автобиографических записках Михайлов рассказал, как чудом избежал ареста в Чернигове и, бросив в гостинице все вещи, ночью скрылся из города. Неудача! А деньги нужны срочно. В Петербурге по решению Липецкого съезда Степан Ширяев начинает производство динамита. Это требует немалых средств. Десятки революционеров живут нелегально, снимают квартиры. И только на содержание конспиративных явок в Петербурге ежедневно тратилось двести рублей. По тем временам – огромные деньги.

Михайлов проявляет просто гениальную распорядительность. В конце июля – начале августа он в Москве, затем в Петербурге, через две недели снова в Москве. Параллельно «Дворник» определяется с местом взрыва царского поезда. Но перед этим, 15 августа, в пригороде Петербурга прошел последний съезд «Земли и Воли». Разрыв стал неизбежен. Родились две новые организации – «Народная Воля» и «Черный Передел». «Земле и Воле» так и не суждено было пасть под ударами царской полиции. Навсегда она осталась образцом подпольной организации для всех поколений российских революционеров.

Но трагическая судьба ждала прямую наследницу общества землевольцев – «Народную Волю». Программа новой партии была проста: подготовка заговора и восстания при сочетании террористических актов с пропагандистско-организационной работой во всех слоях российского общества. В конце лета 1879 года был окончательно утвержден новый устав организации, принятый еще на Липецком съезде.

Долгое время этот важнейший документ считался утраченным и судили об уставе только со слов уцелевших народовольцев. Но, видимо, рукописи действительно не горят. В 1924 году в заграничном издании В. Л. Бурцева «На чужой стороне» был опубликован устав легендарной «Народной Воли», обнаруженный историками в бумагах известного жандарма генерала Новицкого. Устав содержит 77 параграфов и подробнейшим образом регламентирует всю структуру «Народной Воли». Он не датирован, но, по косвенным признакам, несомненно, относится к осени 79 года – к моменту разворачивания деятельности новой организации.

Принцип построения «Народной Воли» был в общих чертах схож с «Землей и Волей». И не удивительно – обе организации основали одни и те же люди. Во главе общества землевольцев мы видим Основной кружок, вокруг которого образовывались различные специализированные группы и поселения. Во центре Основного кружка стояла выборная Администрация. Подобную картину нетрудно проследить и в «Народной Воле».

Вместо «Основного кружка» существовал «Исполнительный комитет» (ИК), название которому придумал еще Валериан Осинский. В разное время в него входило (по март 1881 года) около трех десятков человек. Большинство его членов были очень молоды, а самому старшему исполнилось только 30 лет. Однако все они являлись опытными подпольщиками со значительным стажем нелегального существования. Революционеры прекрасно отдавали себе отчет, что впереди их ждет, в лучшем случае, каторга. Народовольцы отказывались от любого имущества в пользу своей партии, не имели права самостоятельно покинуть организацию, клялись хранить абсолютную тайну, а обязанности перед товарищами ставились выше любых личных проблем. Главная роль в «Народной Воле» отводилась общему собранию, но все текущие дела решала Администрация (или Распорядительная комиссия) из трех человек. Вот пункт устава, интересующий нас в первую очередь:

«§ 29. Администрация устанавливает пароли и шифры, обязательные для всех членов Исполнительного комитета.Только[выделено мною – А.С.] этими установленными способами члены комитета могут вести деловую комитетскую переписку и записывать секретные сведения, адреса, фамилии и пр.» (94).

Вокруг Исполнительного комитета формировались группы и агенты с жесткой привязкой к Центру. Организация объявила настоящую войну самодержавию, и отношения внутри нее были тоже военные. В течение двух лет героического поединка с правительством «Народная Воля» приобрела невиданный ранее авторитет революционеров в российском обществе. И уже будучи разбитой физически и морально, она еще долгое время наводила страх на царя и его окружение. Существование Исполнительного комитета было тщательно законспирировано. Никто не знал его членов. При своем аресте они не имели права объявлять о своей принадлежности к комитету, а назывались его агентами 3-ей степени. Каждый пункт устава исполнялся очень тщательно и безусловно. Поэтому не позднее августа 1879 года Администрация должна была уже утвердить шифры новой организации. Это обстоятельство очень важно и имеет решающее значение для наших дальнейших выводов. Но об этом позже. А пока продолжим листать героические страницы «Народной Воли».

Производство динамита шло полным ходом. Во главе стоял член ИК Степан Ширяев, помогали Анна Якимова, Николай Кибальчич и Владимир Иохельсон (первая – член ИК, двое последних – агенты 2-й степени). В конце сентября работа была успешно окончена и чемоданы с динамитом потянулись в разные концы России.

Для покушения на Александра II выбрали три места – под Москвой (А. Михайлов), под Александровском (А. Желябов) и под Одессой (М. Фроленко). И во всех трех случаях планировался взрыв царского поезда во время возвращения императора с летнего отдыха в Петербург.

Александр Михайлов окончательно осел в Москве в конце сентября 1879 года. Он хорошо знал этот город, имел здесь много знакомых и близкую родню. Но в этот раз соблюдал сугубую осторожность.

На самой окраине Москвы, в сущности – уже пригородной деревне, был куплен частный дом рядом с железнодорожным полотном. Хозяевами его стали Лев Гартман и Софья Перовская. Совсем недавно мирные пропагандисты, теперь оба превратились в отчаянных террористов. В ночь на 1 октября из подвала дома в сторону железной дороги начал копаться грандиозный подкоп. Направление его было выбрано самым кустарным способом – отвесом, компасом и ватерпасом.

Галерея велась с огромными трудностями. Через год, будучи арестованным, Александр Михайлов подробнейшим образом расскажет жандармам, как все это происходило. В ужасной тесноте (высота галереи составляла 80 сантиметров), при постоянной угрозе обвала (толщина земляного пласта над галереей не превышала 90 сантиметров), в постоянной грязи и холоде (снизу вплотную подпирали грунтовые воды) – таковы были условия подкопа. Работали с семи утра до девяти вечера, но успевали прокопать в день не более полутора – двух метров. В начале ноября зарядили дожди. Условия стали невообразимые. Добавить сюда почти полное отсутствие вентиляции – и картина приобретет законченный вид. Это был каторжный труд горстки террористов. И какую силу воли нужно было иметь, чтобы выдержать подобное. Предоставим слово самому Михайлову:

«Чтобы как-нибудь избавиться от воды и осушить хоть конец галереи, мы устроили на сажень от конца плотину и переливали воду за нее. Сверху плотины было оставлено отверстие, чрез которое можно было только просунуться. Это сделало конец галереи подобным могиле... Для работы мы влезали в образовавшийся в конце склеп и, лежа по грудь в воде, сверлили, упираясь спиной и шеей в плотину, ногами в грязь. Работа была медленная, неудобная и... Но для полной характеристики я не могу подобрать слов! Положение работающего там походило на заживо зарытого, употребляющего последние нечеловеческие усилия в борьбе со смертью. Здесь я в первый раз в жизни заглянул ей в холодные очи и к удивлению и к удовольствию моему остался спокоен» (95).

Потрясающие показания! Прошел уже год (!!!) после описываемых событий. И каковы же были впечатления Михайлова, Гартмана, Баранникова и других участников покушения непосредственно после его окончания?

10 ноября 79 года подкоп, наконец, был завершен. Он составил около 45 метров туннеля и 5 метров просверленной земляным буравом минной галереи. Неимоверные усилия по проталкиванию в узкое 15-сантиметровое отверстие цилиндрической мины не увенчались успехом – она застряла под соседней парой рельс. Оставалась надежда, что силы взрыва хватит разворотить все полотно. Но не хватило.

19 ноября 1879 года Степан Ширяев по сигналу Софьи Перовской взорвал заряд под проходящим мимо поездом. Состав сошел с рельс, но никто серьезно не пострадал. В нем оказалась только царская свита, сам император проехал мимо раньше в другом поезде. А перед этим также безрезультатно окончились подкопы на юге – под Одессой он был отменен, а в Александровске мина просто не взорвалась.

28 ноября 1879 года Михайлов покинул Москву и выехал в Петербург. А там тоже началась полоса тяжелых неудач. 24 ноября были неожиданно арестованы Александр Квятковский и Евгения Фигнер. В засаду на их квартире попала и госпожа Хитрово – Ольга Любатович, жена Николая Морозова. Но супругам удалось благополучно скрыться от полиции.

В ночь с 3 на 4 декабря схватили Степана Ширяева и Сергея Мартыновского. У последнего изьята «небесная канцелярия» – паспортное бюро, основанное некогда Оболешевым. А еще раньше, 28 октября, прямо в Публичной библиотеке попал в засаду Арон Зунделевич. Террористы понесли серьезные потери. И, главное, то были случайные аресты. Клеточников о них ничего не знал.

А.В. Синельников «Шифры и революционеры России»
Сгустились тучи и над «Алхимиком». Так народовольцы называли Льва Гартмана за его страсть к химии. После московского взрыва полиция начала опрашивать всех соседей четы Сухоруковых. Под этой фамилией скрывались Гартман и Перовская. Наконец, к середине декабря 79 года, «Сухоруков» был опознан, о чем Михайлов был немедленно оповещен Клеточниковым. Во всех газетах и уличных афишах появилось сообщение, что одну из главных ролей в московском подкопе играл архангельский мещанин Лев Николаевич Гартман. Там же давались приметы террориста и приводилась его фотография. Ситуация осложнилась до крайности. Всегда жизнерадостный Гартман впал в мрачное уныние. Им овладела навязчивая идея – не даться живым в руки полиции. Обитал он в частной гостинице, и любой ничтожный инцидент мог окончиться пальбой Гартмана. Исполнительный комитет принял решение о его немедленном отъезде за границу.

В конце декабря 79 года Лев Гартман, агент ИК 2-й степени, тщательно загримированный, в сопровождении Владимира Иохельсона, отправился на западную границу, где контрабандисты перевели его за кордон. Больше Гартман никогда не увидел родины. Перед своим отъездом он был тщательно проинструктирован Михайловым. Был ими условлен и шифр для конспиративной переписки. Через год после описываемых событий Лев Гартман стал официальным представителем «Народной Воли» за рубежом. К тому времени он получил там громкую известность. Находясь в Лондоне, Гартман вел через подставные адреса обширную переписку с ИК. На его послания отвечала Вера Фигнер, с осени 1880 года ставшая секретарем Исполнительного комитета. Сохранился ряд подлинных писем Гартмана – они отложились в бумагах дошедшего до нас народовольческого архива. Одно из них, в частности, содержит два зашифрованных лондонских адреса, служивших передаточным звеном в переписке народовольца. Криптограммы так и остались не разобранными при публикации. Теперь их прочтем мы. Но предварительно приведем фрагмент письма Гартмана, выполненного им химическим способом между строк нейтрального текста.

«14 октября 1880 года. Лондон.

Друзья! В виду того, что теперь половина октября и, следовательно, остается у меня пять недель до отъезда в Америку, прошу вас поторопиться с ответом на мои два большие последние письма. Получили ли вы их и разобрали ли? В виду того, что письма шлете вы все по одному адресу гренвилевскому, тогда как я дал еще адрес, повторяю этот второй и прибавляю еще третий адрес.

Первый адрес: Мистеряпупьт юрр хщхуыкяюCrownfield Road,Stratford E.

Второй адрес: Мистернщепьу ноздкщб тофомвшгьиClarence Street , Essex Road . N .» (96).

Ключом к шифру письма Гартмана являлась фраза «Могила любви». Система же шифра гамбеттовская, совершенно аналогичная землевольческой практике. Полный ключ представлен в таблице 4.

Таблица 4

а б в г д е ж з и к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ ы ь ю я й
М н о п р с т у ф х ц ч ш щ ы ь ю я й а б в г д е ж з и к л м
О п р с т у ф х ц ч ш щ ы ь ю я й а б в г д е ж з и к л м н о
Г д е ж з и к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ ы ь ю я й а б в г
И к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ ы ь ю я й а б в г д е ж з и
Л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ ы ь ю я й а б в г д е ж з и к л
А б в г д е ж з и к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ ы ь ю я й а
Л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ ы ь ю я й а б в г д е ж з и к л
Ю я й а б в г д е ж з и к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ ы ь ю
Б в г д е ж з и к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ ы ь ю я й а б
В г д е ж з и к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ ы ь ю я й а б в
И к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ ы ь ю я й а б в г д е ж з и

Пользуясь ею, криптограмму нетрудно прочесть:

«...Первый адрес: МистерСаперс, сто тридцатьВторой адрес: МистерАлберт Бребант, одиннадцать…»

Через две недели, 30 октября, Лев Гартман, видимо с оказией, отправляет в Россию еще одно письмо уже без всякой химии. В нем он упоминает и фамилии двух англичан, выше расшифрованные нами. Причем адрес Саперса «Алхимик» отменяет и дает новый. Всего в письмах Гартмана есть указания на пять подставных адресов, используемых для тайной переписки с Россией. Так что дело народовольцами ставилось профессионально. Но вынужденное разделение криптограммы на фрагменты, соответствующие зашифрованным словам, влекло к понижению прочности шифра. Гартман просто опасался здесь ошибки. Это обстоятельство в значительной мере облегчило поиск ключа к шифру.

Шифр «Могила любви», конечно же, был условлен народовольцами еще в России. Но Гартман не был членом Исполнительного комитета. Поэтому он никак не мог знать комитетского ключа. Это категорически запрещалось уставом ИК, который Михайлов сам никогда не нарушал и требовал того же от товарищей. Очевидно так же, что ключ этот был условлен непосредственно перед отъездом Гартмана из Петербурга. И если мы вспомним здесь московский подкоп и ужасные условия, в которых он велся, то слово «могила» обретет для нас определенный смысл.

Понятия «подкоп» и «могила» с осени 79 года для народовольцев встали рядом. Их минная галерея сотрясалась от проезжающих мимо поездов, в любую секунду мог случиться обвал – а это конец всему: делу, жизни и любви. Они ведь были очень молодыми людьми – все эти страшные фанатичные террористы. И на краю жизни и смерти тоже любили. Здесь мы вторгаемся в весьма деликатную сферу симпатий народовольцев друг к другу. Исполнительный комитет был чрезвычайно замкнутой структурой революционной партии. Никто не мог знать, что происходит у него внутри. Между тем, несмотря на суровый устав, все отношения в нем строились главным образом на основе любви и товарищества.

Исполнительный комитет отчетливо делился на влюбленные дуэты, скрепленные узами гражданского брака: Перовская и Желябов, Оловенникова и Баранников, Иванова и Квятковский, Якимова и Ланганс, Лебедева и Фроленко, Любатович и Морозов, Сергеева и Тихомиров, Корба и Михайлов, Гельфман и Колодкевич. Геся Гельфман не была членом ИК, однако, настолько близко к нему стояла, что Лев Тихомиров, очень точный в своих воспоминаниях, считал ее членом центра. Без пары оставалась, пожалуй, лишь очаровательная Вера Фигнер, незадолго до этого порвавшая с законным супругом. Только этот беглый перечень говорит нам о том, что любовь чрезвычайно много значила для народовольцев.

Все они знали, что очень скоро погибнут. И от этого их взаимные чувства разгорались только сильнее. Но плоды их были трагичны. Софья Иванова, Геся Гельфман и Ольга Любатович потеряли своих новорожденных детей в катаклизмах террористической борьбы. Анна Якимова, уходя на каторгу, отдала своего сына в чужую семью. И только Екатерина Сергеева, уехавшая с мужем и детьми за границу, смогла обрести семейное счастье. Но и им это стоило огромных физических и моральных издержек. «Могила любви»… Простой ключ к шифру, а за ним вся судьба народовольцев!

Новый 1880 год подпольщики встретили с надеждой. Казалось, все свои неудачи они оставляли в прошлом. Опять шла изматывающая охота на императора – в Зимнем дворце Степан Халтурин готовился взорвать свою бомбу. Работала день и ночь динамитная мастерская Кибальчича, тайная типография печатала очередные номера «Народной Воли», а все российское общество с замиранием ждало развязки кровавой схватки революционеров и царя. Но беда снова стояла на пороге.

18 января 1880 года полиция нагрянула в Саперный переулок, где находилась знаменитая «тайная печатня» народовольцев. Обычная по-началу проверка паспортов кончилась пистолетной пальбой революционеров. Началось настоящее ночное сражение, под гром выстрелов которого пылали секретные архивы, бумаги Клеточникова, нелегальная литература. В числе прочих была арестована член ИК Софья Иванова, ставшая гражданской женой Александра Квятковского. Народовольцы потеряли свою крупнейшую типографию, опытных печатников и близких друзей.

В редакции «Народной Воли» также было неспокойно. Между двумя ее основными членами Тихомировым и Морозовым развернулась жаркая дискуссия, грозящая опрокинуть все теоретические постулаты народовольчества. Не желая являться причиной раздора, Николай Морозов решает временно покинуть Россию. Михайлов тяжело соглашается с этим, но торопит Морозова и его супругу с отъездом.

22 января из Парижа приходит новое трагическое известие – по требованию русского правительства там арестован некий Эдуард Майер, оказавшийся на деле разыскиваемым Львом Гартманом.

На этом фоне Морозов и Любатович пересекают границу, а 5 февраля в самом центре Петербурга – в Зимнем дворце – раздается мощный взрыв. Попытка взорвать царскую столовую обернулась страшной неудачей – вместо царя погибают одиннадцать солдат караула и пятьдесят шесть получают ранения. Такова цена покушения на Александра II.

Русское правительство начинает упорную борьбу за выдачу Гартмана России. С этой целью в Париж выезжает специальный посланник Н. Муравьев, будущий прокурор на процессе первомартовцев.

А в Женеву, в колонию русских политэмигрантов, летит письмо от Исполнительного комитета. Ольга Любатович впоследствии вспоминала:

«Старые товарищи наши по Исполнительному комитету, взволнованные вестью об аресте Гартмана в Париже, прислали мне деньги и письмо с просьбой съездить в Париж и похлопотать там перед французским правительством об освобождении Гартмана. Первым министром Франции был тогда знаменитый Гамбетта. Поручение ИК я лично, по болезни, исполнить не могла и передала его Сергею Кравчинскому» (97).

Все так и было. Только Гамбетта тогда еще не являлся премьер-министром. Сохранилось и письмо Исполнительного комитета к Ольге Любатович и ее товарищам. Находится оно в фонде С. М. Кравчинского в Центральном государственном архиве литературы и искусства. Биограф писателя-революционера, Е. А. Таратута, привела выдержки из упомянутого письма в своей монографии. Повторим их и мы.

«Сердечный привет вам, дорогие товарищи, и поручение от нас! Судьба Гартмана – вот что в данный момент нас крайне озабочивает..., озабоченные вопросом, что можем сделать мы отсюда, как организация, мы положили: 1) отправить сегодня же в редакции органов французской прессы копии прилагаемого воззвания к французам, и во-вторых, уполномочиваем Сергея, Ольгу или Веру [Засулич – А.С.] ходатайствовать по этому делу от имени Исполнительного комитета официально. В более подробной инструкции нужды нет. Мы верим в успех ваших стараний... Посылаем сто рублей на путевые издержки. В крайнем случае постарайтесьытжпкчтмькр...
Сообщите Судзиловскому и Ивановскомудутушпайпьй...Действуйте, товарищи, поэнергичнее. С(ергея) обнимаю. М(ихайлов)» (98).

Как видим – письмо закрыто буквенным шифром. И очень жаль, что в свое время Евгения Таратута привела только обрывки текста, ибо сейчас ключ к нему известен. Немного странно, на первый взгляд, что письмо не адресуется Н. Морозову. Но тот сам был активным участником подкопа и его вполне могла постигнуть участь Гартмана. В то же время здесь несомненно присутствует и обида народовольцев на Морозова, покинувшего «поле боя» и скрывшегося в благополучной Европе.

Ключом же к шифру народовольцев (а точнее – Исполнительного комитета) была фраза «Магазин вин». Что она означала – неясно. Но если вспомнить, что собрания революционеров для конспирации зачастую проводились под видом пикников (например, знаменитый Липецкий съезд), то «магазин вин» вполне мог стать какой-то их деталью. Ключ к шифру приведен в таблице 5.

Таблица 5

а б в г д е ж з и к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ ы ь ю я й
М н о п р с т у ф х ц ч ш щ ы ь ю я й а б в г д е ж з и к л м
А б в г д е ж з и к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ ы ь ю я й а
Г д е ж з и к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ ы ь ю я й а б в г
А б в г д е ж з и к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ ы ь ю я й а
З и к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ ы ь ю я й а б в г д е ж з
И к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ ы ь ю я й а б в г д е ж з и
Н о п р с т у ф х ц ч ш щ ы ь ю я й а б в г д е ж з и к л м н
В г д е ж з и к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ ы ь ю я й а б в
И к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ ы ь ю я й а б в г д е ж з и
Н о п р с т у ф х ц ч ш щ ы ь ю я й а б в г д е ж з и к л м н

Разбор криптограммы не представляет трудностей:

1. «В крайнем случае постарайтесьосвободить Г(артмана)...»
2. «Сообщите Судзиловскому и Ивановскомучто Третье от(деление)...»

Насчет эмигрантов Николая Судзиловского и Василия Ивановского все более-менее ясно. Видимо через Клеточникова Михайлов получил сведения об их розыске полицией за границей.

Сложнее с первой фразой: «В крайнем случае постарайтесьосвободить Гартмана…»

Если мы правильно прочитали второе слово криптограммы, то нельзя не задать напрашивающийся сам собой вопрос: а что понимать здесь под крайним случаем? При выдаче России Гартману грозила бескомпромиссная петля. Когда летом 1878 года Михайлов и Морозов принимали участие в вооруженной попытке освобождения Войноральского, то они ведь тоже стояли перед крайним случаем! Так что же? Опять планировалось вооруженное освобождение товарища? Если так, то какими силами предполагалось это осуществить? На кого из эмигрантов можно было рассчитывать? И какой резонанс это могло вызвать в демократической Франции, где жили десятки русских политэмигрантов?

Неполная расшифровка письма народовольческого ИК ставит перед нами очень важные вопросы – «Народная Воля» (во всяком случае, на словах) признавала возможность своих террористических приемов революционной борьбы только в условиях российского самодержавия. И прочтение шифра по поводу освобождения Л. Гартмана может, вдруг, поставить это утверждение под сомнение. Выход здесь один – поднять давно забытое письмо из архива Кравчинского для повторного изучения. Возможно, что кто-то заинтересуется им и проведет свое личное расследование (99).

Отметим попутно следующее. Это отнюдь не единственное известное письмо Исполнительного комитета к Ольге Любатович и Николаю Морозову. Целая группа их, выполненная рукою Веры Фигнер, хранится в различных архивах страны. Как, впрочем, и черновики ответов на эти письма самого Морозова. Биограф этого выдающегося революционера и ученого В. А. Твардовская указывала по этому поводу:

«Письма Фигнер – образец конспиративной переписки того времени. Основной (секретный) текст писался шифром химическими чернилами, подлежащими проявлению. Написанный поверх (обычными чернилами, зачастую на французском языке), открытый текст вполне житейского характера был также наполнен особым смыслом, непонятным для непосвященных» (100).

Остается только сожалеть, что указанные письма в массе своей не опубликованы или же даются в очень кратких фрагментах. Часть их содержит до сих пор не разобранные криптограммы, как, например, письмо Морозова Исполнительному комитету от 20 декабря 1880 года (по свидетельству Твардовской, в нем фигурирует список из пяти зашифрованных фамилий, принадлежащих революционерам из народовольческой эмигрантской группы) (101). Вполне вероятно, что все эти документы также зашифрованы фразой «Магазин вин» и прочтение их может дать новые неизвестные сведения о деятельности ИК «Народной Воли» и русской эмиграции того времени.

Но вернемся к судьбе Л. Гартмана. Женевские эмигранты выполнили просьбу народовольцев. Плеханов, Кравчинский и Жуковский срочно выехали в Париж. Обстановка во Франции оказалась крайне раскалена. Имя русского террориста было у всех на устах. Хлопотами по его освобождению руководил Петр Лавров. Наконец, в субботу, 28 (16) февраля 1880 года он сам вместе с тремя женевцами посетил председателя палаты депутатов Французской республики влиятельного Леона Гамбетту. Это была странная встреча русских революционеров и человека, в честь которого они назвали свой шифр.

Гамбетта принял их холодно. Хмуро сказал, что французское правительство не намерено предоставлять политического убежища несомненному преступнику Гартману. И, после паузы, от которой оцепенели его посетители, добавил, что Гартман будет выслан за пределы Франции на ближайшую, северную, границу. В Англию! Это была свобода... Русское правительство ничего не смогло изменить.

А в самой России дела приближались к неведомому повороту. Готовилось новое судилище, вошедшее в историю как «процесс 16 террористов». Он открылся в Петербургском военно-окружном суде 25 октября 1880 года. Здесь оказались все схваченные к тому времени народовольцы. Среди них – А. Квятковский, А. Пресняков, С. Ширяев, С. Иванова, А. Зунделевич, С. Мартыновский, Н. Бух, Е. Фигнер и другие. Но о том, что среди подсудимых были пять членов страшного ИК, власти могли только догадываться.

Через адвокатов народовольцы сумели завязать переписку с арестованными товарищами. Народовольческий архив сохранил обширную группу документов того времени. Среди них – письма. Как и положено, некоторые из них тщательно зашифрованы.

2 ноября 1880 года Софья Иванова переправляет на волю очередное послание:

«Дорогие друзья! Степан просил передать вам относительно его карточки, в 1878 году он снимался в Париже у Клячко... Когда карточки переснимете, то непременно снабдите его жену (переслать тем же способом, как он писал раньше), а так же дайте карточки его личным друзьям землякам, которых знает 8.20.13.29.14.5 (шифрую по книжному)... Просили передать вам, чтобы вы 19.13.21.5.15.13.7.14.20.10.20.18.21.22.30.7.22.10.25.11.10.14.17.13.9.5.25. как и прежде... Прощайте, милые» (102).

Несмотря на предостережение Ивановой, что она «шифрует по книжному», это самый простой шифр, каким когда-либо пользовались члены ИК. Очевидно, что прибегнуть к более сложному способу в тюрьме ей было сложно. Мы имеем здесь типичный цифровой ключ, где к порядковому номеру нужной буквы прибавлялась цифра четыре. В итоге получался следующий шифрованный алфавит:

5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 1 2 3 4
а б в г д е ж з и к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ ы ь ю я й

Пользуясь ключом, читаем:

1. «... дайте карточки его... землякам, которых знаетГришка» [очевидно, Григорий Исаев, член ИК – А.С.].

2. «Просили передать вам, чтобы выписали в крепость в тех же книгах...».
Последнюю фразу понять не трудно. Народовольцам помогал в переписке с Петропавловской крепостью сын смотрителя Трубецкого бастиона Николай Богородский. Он передавал в тюремную библиотеку книги, в которых условными значками отмечались нужные буквы письма. И заключенным требовалось только получить эти книги в свою камеру. Впоследствии Н. Богородский окажется на каторге, а затем женится на известной нам М. Коленкиной.

Ну, а Степан, о котором идет речь в письме С. Ивановой – член Исполнительного комитета Ширяев, осужденный на судебном процессе к бессрочной каторге. К смертной же казни приговорили двоих – Андрея Преснякова и Александра Квятковского. Софья Иванова получила 4 года каторги.

«Процесс 16-ти» закончился 30 октября. Но 29-го Степан Ширяев пишет на волю две записки, предполагая, что и он, как человек, совершивший московский взрыв, также будет повешен. Одна из записок зашифрована в виде цифровой криптограммы, обширна и при публикации не была полностью разобрана. Между тем Ширяев был видным народовольцем. Жизнь его как искра, пролетевшая по ночному небосклону России. Хорошо знавший его Н. Морозов много лет спустя вспоминал о своих встречах со Степаном в 1878 году:

«Ширяев оказался чрезвычайно симпатичным молодым человеком. Особенно сближало меня с ним то, что он был физиком по своей специальности. Прошлую зиму он усердно работал в Париже у Яблочкова при его первых попытках приложить электричество к освещению, и прекрасно знал электротехнику. Теперь он, бросив на время науку, приехал в Россию с той же целью ее гражданского освобождения, ради которой должен был оставить науку и я. Ширяев был блондин с очень бледным цветом кожи и тонкими итальянскими чертами лица» (103).

В мае 1879 года С. Ширяев примкнул к группе «Свобода или смерть», организованной Квятковским в недрах «Земли и Воли». На Липецком съезде он первым предложил при покушении на царя воспользоваться динамитом (за 12 лет до этого изобретенным Нобелем) и вызвался самостоятельно его изготовить. Что и было с успехом выполнено. Потеря Ширяева, одного из центральных участников осенних 1879-го года подкопов в Александровске и Москве, стала тяжелым ударом для ИК. И письма Ширяева товарищам – это важные документы в эпистолярном наследии «Народной Воли». Обратимся к ним:

«Дорогие друзья! Не знаю, получили ли вы несколько моих писем, написанных известным путем в разное время, начиная с 16 сентября. Если нет еще, то постарайтесь разыскать их… А теперь попрошу вас еще вот о чем: перешлите прилагаемую записку 24, 15, 10, 1, 15, 15, 26, 9, 23, 26, 13, 18, 18, 18, 19, 10, 26, 4, 12, 2, 2, 20, 19, 15, 13, 23, 6, 9, 22, 10, 29, 19, 20, 15, 12, 18, 13, 16, 10, 18, 20, 15, 20, 9, 9, 14, 19, 14, 10, 13, 20, 7, 7, 9, 21, 18, 17, 22. Можно сделать это или поручивши направить куда следует 19, 19, 23, 6, 14, 12, 1, 22, 13, 17, 28, 14, 5, 5, 22, 19, 27, 16, 23, 16, 22, 10, 17, 20 или же перешлите 2, 7, 9, 15, 24, 23, 16, 9, 2, 2, 13, 15, 17, 16, 14, 25, 19, 8, 10, 20, 20, 7, 4. Обратите братцы внимание ваше на то, что я писал вам по поводу сей персоны в одном из предыдущих писем (отправленных иным путем)… Прощайте, милые друзья – не поминайте лихом! Хотелось бы побольше поработать рука об руку с вами, но не пришлось, а раз попавши в когти правительства и при том по такому важному делу, могу сослужить единственную и последнюю службу дорогим интересам нашей партии – не щадя своей шкуры и примирившись с мыслию о неизбежности смерти на эшафоте; в этом теперь и состоит моя единственная забота. Крепко-крепко обнимаю вас всех.14, 17, 15, 11, 17, 22. 29 октября 1880» (104).

В тот же день Степан пишет и вторую, очень короткую записку:

«Дорогие друзья, постарайтесь кто-нибудь быть на пути нашего следования на место казни, чтобы проститься взглядами. Это доставит нам большое удовольствие. Степан» (105).

Через два дня Ширяев узнал, что смертная казнь ему заменена бессрочной каторгой…

Существует частичный разбор письма народовольца, выполненный В. Н.Фигнер в том же 1880 году и сохраненный в ее личном архиве. Еще в ходе процесса 16-ти (по которому судилась и родная сестра Веры Николаевны – Евгения) народоволка переписала в особую тетрадку все письма своих товарищей, проходящих по этому делу. Среди них упомянутое письмо Ширяева. В целях конспирации секретарь ИК «Народной Воли» опускала зашифрованные места или давала их неполную версию. Много лет спустя революционерка опубликовала эти документы. Но сравнить их с оригиналами она, очевидно, не имела возможности (104).

А.В. Синельников «Шифры и революционеры России»
1. Фотокопия письма С. Ширяева из петербургской тюрьмы членам ИК от 29 октября 1880 года.

Складывается впечатление, что уцелевшие народовольцы имели ограниченный доступ к своему собственному архиву. Практически, кроме Морозова, о нем никто ничего не написал, да и тот сделал это очень обтекаемо. Готовя к публикации письмо Ширяева, исследователи воспроизвели давнюю расшифровку Фигнер, но новой попытки прочесть криптограмму с ее помощью сделано не было. Почему? Мы можем здесь только гадать.

. К середине тридцатых годов ХХ века упоминание «Народной Воли» становилось все более неуместным и рискованным занятием. Народовольцы, при всем своем возможном желании, так и не смогли печатно внести ясность в криптографические загадки своего архива. И только во времена хрущевской оттепели интерес к «Народной Воле» возник с новой силой. Однако разбором уцелевших через десятилетия шифрованных писем революционеров так никто серьезно не занялся. И теперь мы сами имеем возможность прочесть криптограмму Степана Ширяева.

Ключом к ней служит хорошо нам знакомая фраза «Магазин вин». Система шифра нам тоже известна – гамбеттовская. Но есть и некоторая странность. Если внимательно проанализировать криптограмму Ширяева, то мы не обнаружим в ней ни одного числа более 30. И это не случайность. Ранее, изучая шифры землевольцев, мы встречали уже подобный способ. Но везде при суммировании букв текста и ключа при тридцатибуквенной азбуке максимальная сумма составляла 60. Нетрудно заметить, что маленькие суммы соответствуют начальным буквам алфавита (и текста и ключа), а максимальные – крайним. Так, число 60 в данном случае может быть только буквой «Й» и никакой больше. А цифра 2 – только «А». Другие числа имеют свои варианты, но всегда в узком буквенном промежутке, поддающемся анализу. Это обстоятельство сводило на нет все усилия революционеров. И очень рано они обратили на это свое внимание.

Возникнув в 1878 году, система числового «гамбетта» уже к 1879 году претерпела значительные изменения. При шифровании из всех сумм, больше тридцати, стали вычитать это самое число 30. При таком подходе вместо 31 писали 1, вместо 45 – 15, а вместо 60 – 30 или нуль. Письмо Ширяева перекрыто именно таким способом. Да и в выше рассмотренном письме С. Ивановой (с ключом по цифре4) мы видим то же самое правило.

Попробуем теперь прочесть криптограмму Ширяева. Вот ее начало:

Шифр: 24 15 10 1 15 15 26 9 23 26 13 18 18 18 19 10 26 4 12 2 2 20…
Ключ: М
12
а
1
г
4
а
1
з
8
и
9
н
13
в
3
и
9
н
13
М
12
а
1
г
4
а
1
з
8
и
9
н
13
в
3
и
9
н
13
М
12
а…
1…
Разбор шифра: 12
м
14
о
6
е
30
й
7
ж
6
е
13
н
6
е
14
о
13
н
1
а
17
с
14
о
17
с
11
л
1
а
13
н
1
а
3
в
19
У
20
ф
19…
у…

Таким образом, при подобной шифровке совершенно нарушалось правило – соответствие маленьких сумм начальным буквам, а больших – конечным. Фактически, здесь мы имеем возврат к системе Виженера – получаемые при математических выкладках числа от 1 до 30 полностью соответствуют номерам букв в тридцатибуквенном алфавите. Но при этом совершенно отпадала необходимость составления громоздкой таблицы, и все операции можно было проводить «в уме». Это обстоятельство, кстати, объясняет наличие некоторых ошибок в криптограмме Ширяева. Приведем теперь полную расшифровку его письма и дадим соответствующий комментарий к нему. Первый фрагмент:

«…Перешлите прилагаемую записку моей жене. Она сослана в Уфу под очень строгий надзор. Заделайте в книгу».

В.Н. Фигнер разобрала фразу не полностью: «Моей жене, она сослана в Уфу под строгий надзор».

Жена Степана Ширяева – Анна Долгорукая – не была активной революционеркой и вращалась в периферийных народовольческих кружках. Перед самым арестом мужа она родила, но сын Володя умер в месячном возрасте. Ширяева арестовали по фальшивому паспорту на имя потомственного почетного гражданина Николая Смирницкого. В течение двух месяцев он не открывал своего имени. 25 февраля 1880 года народоволец, наконец, признал, что он не Смирницкий, но истинной фамилии так и не назвал. И только 4 марта, ровно через три месяца после ареста, брат Ширяева Иван опознал его на очной ставке. Из разобранного письма следует, что еще до начала «процесса 16 террористов» А. Долгорукую уже выслали в Уфу – без всякого суда, простым административным решением. Записку к ней (ее в архиве нет, и, вероятно, она попала по назначению) Степан Ширяев и просил заделать в переплет какой-либо книги. Очевидно, Анна знала этот секрет конспиративной переписки.

Второй фрагмент:

«… Можно сделать это или поручивши направить куда следуетстуденту Горнаго Коновкинуили же перешлитеФедоровечу, а он передаст ей».

В своей расшифровке В. Н. Фигнер дала только конец фразы: «Передаст ей».

Личность Алексея Коновкина хорошо известна среди народовольческого подполья. Подробную информацию о нем можно найти в мемуарах его товарища Михаила Шебалина (106). Алексей вырос в Каменец-Подольске и осенью 1878 года поступил в Петербургский университет. Так что Ширяев ошибается, называя его студентом Горного института. Но ошибка эта вполне объяснима. Близкий друг Коновкина Николай Рысаков учился именно в «Горном». Кружок Коновкина, Рысакова, Шебалина и других студентов общался с группой саратовцев. А те, в свою очередь, хорошо знали своего земляка Ширяева. Через саратовское землячество А. Коновкин был близко знаком с А. Долгорукой и ее мужем. Поэтому Ширяев и рекомендует его для связи со своей женой. Алексей был активным членом учительских революционных кружков. Но после ареста Рысакова (во время первомартовского покушения) и его предательства, Коновкин перешел на нелегальное положение. В декабре 1881 года последовал арест Коновкина, как члена рабочих кружков «Народной Воли».

Дмитрий Федорович, привлекавшийся еще по «Большому процессу», также знаком историкам. Родом из Уфимской губернии, он вел там свою пропаганду во время «хождения в народ». Приговоренный к гласному надзору, он, тем не менее, оставался в Петербурге (с согласия властей) для продолжения учебы. Однако ей он уделял мало внимания и к моменту написания письма Ширяевым Дмитрия все-таки выслали в Уфимскую губернию.

Подпись в конце письма расшифровывается как «Белкин». Это обстоятельство долгое время вводило автора этих строк в недоумение – криптограмма никак не поддавалась разбору. Дело в том, что свои письма народоволец обычно подписывал как «Степан». «Белкин» – это его подпольная кличка. Сохранился выполненный рукою Морозова список «юмористических» прозвищ народовольцев. Среди прочих можно найти: «Степан – Белкин» (107). Так что ничего «юмористического» в этих кличках не было, и подпольные имена широко использовались в конспиративной деятельности народовольцев. Прозвище Ширяева (Белкин), видимо, было связано с внешностью революционера. Как мы помним, Морозов считал его ярко выраженным блондином, и, очевидно, это он дал Степану его подпольное имя.

Такова история письма Ширяева к членам Исполнительного комитета. Оно однако не стало последним. Но об этом позже. А пока проанализируем еще раз народовольческую биографию Степана. С августа 1879 года – он (официально) член ИК. Всю осень – активный участник покушений. А в декабре – сразу же после возвращения в Петербург – следует случайный арест.

Совершенно очевидно, что шифр по фразе «Магазин вин» среди народовольцев мог быть условлен не позднее конца лета 1879 года (перед самым разъездом террористов из Петербурга), а скорее всего - в момент их Липецкого съезда. И ясно, что это есть ключ Исполнительного комитета. Ведь переписка с Морозовым и Любатович также перекрыта аналогичным лозунгом. Все они – Морозов, Любатович, Ширяев – члены ИК первого его состава.

Понятно, что и новый способ гамбеттовского шифра (по модулю 30), примененный Ширяевым, так же должен быть разработан не позже лета 79 года. В этой связи напомним §29 Устава ИК «Народной Воли», требующий от его членов единообразия применяемого ими ключа к шифру переписки. Ключ этот назначался Администрацией (Распорядительной комиссией). А в нее по решению Липецкого съезда вошли Лев Тихомиров, Александр Квятковский и Александр Михайлов. Всю конспирацию в ИК «курировал» именно последний. С его именем и следует связать появление в практике народовольчества новой системы шифрования. Интересно, что многие ключи к шифрам революционеров начинаются с буквы «М» – «Максим Грек», «Магазин вин», «Могила любви». Может быть, таким образом Михайлов «метил» свои собственные нововведения. С деятельностью этого блестящего подпольщика связаны самые яркие страницы народовольчества. И арест Михайлова 28 ноября 1880 года, нелепый и неожиданный, явился тягчайшим ударом по всему будущему организации. Стремясь получить в одном из фотосалонов Петербурга заказанные карточки казненных товарищей, Михайлов угодил в полицейскую засаду.

Отработанный четкий конспиративный аппарат «Народной Воли» с его «изъятием» стал давать губительные сбои. А через два месяца случилась настоящая катастрофа. 24 января 81 года по наводке народовольца Окладского полиция арестовала агента ИК Г. Фриденсона. Через день в выставленную в его квартире засаду угодил друг детства Михайлова и видный член ИК А. Баранников. В тот же день на квартире последнего в сети розыска попал другой член Исполнительного комитета Н. Колодкевич. А 28 января случилось непоправимое – на квартире Колодкевича жандармы с удивлением задержали чиновника Департамента полиции Н. Клеточникова. «Народная Воля» лишилась своей надежной брони и оказалась один на один со всем карательным аппаратом Российской империи. Но арестом Клеточникова дело не ограничилось. На следующий день, 29 января, на квартире Колодкевича в засаду попал еще один революционер – Лев Златопольский, человек, имеющий самое прямое отношение к содержанию нашей книги. По указанию биографического словаря «Деятели революционного движения в России» (авторитетнейшее издание 30-х годов ХХ века, когда многие революционеры были еще живы), он и был изобретателем народовольческого шифра. У нас нет никаких оснований не доверять этому источнику. Сама биография Златопольского – тому подтверждение.

А.В. Синельников «Шифры и революционеры России»
В феврале 1882 года в Петербурге начался знаменитый «процесс двадцати» – самое крупное судилище за всю историю «Народной Воли». На скамье подсудимых оказались Михайлов, Баранников, Морозов, Колодкевич, Фроленко, Исаев, Клеточников и многие другие видные участники покушений. Среди прочих находим и Льва Соломоновича Златопольского, 33-х лет. Обвинительный акт процесса доводит до нас всю детективную фабулу ареста революционера.

Еще в ноябре 1879 года, при подготовке одесского покушения на царя, с ним встретился Григорий Гольденберг, ставший позднее знаменитым разоблачителем народовольцев. В своих показаниях он мимолетно назвал и Златопольского.

Но решающую роль в трагической судьбе Льва сыграл другой крупный предатель Василий Меркулов. В начале 1880 года он сошелся в той же Одессе с членами ИК Верой Фигнер и Софьей Перовской. В это время затевался очередной подкоп под улицей, по которой мог проехать отдыхающий на юге Александр II. Среди активных пособников подкопа Меркулов назвал Льва Златопольского, больше известного ему под кличкой «Механик». Златопольский обеспечивал всю техническую сторону проекта. Он приобрел бурав для сверления минной галереи, придумал к нему специальные зубцы для увеличения диаметра канала и предложил использовать для предотвращения обвала металлические трубы с особой резьбой для их свинчивания. При московском подкопе узкое отверстие канала, оставляемое буравом, не позволило террористам удачно заложить мину. Лев Златопольский разрешил эту сложную проблему. Далее обвинительный акт сообщает:

«Осмотром домовой книги дома № 81 по Старо-Портофранкской улице удостоверено, что с октября 79 года по июль 1880 года в означенном доме проживали елизаветградский мещанин Лев Иоганов и Сарра Соломоновна Златопольские» (108).

Арестованный революционер опроверг впоследствии все показания Гольденберга и Меркулова. Он сообщил следствию, что весной 1880 года был несколько раз в лавке Софьи Перовской (из нее и велся подкоп), с которой познакомился в Санкт-Петербурге еще в 1878 году во время производства дела о преступной пропаганде, но ни о каких замыслах народовольцев не знал. Однако хозяин одной из мастерских подтвердил показания Меркулова – Златопольский заказывал у него металлические свинчивающиеся трубы.

При петербургском аресте Льва у него на квартире были найдены разные орудия и приспособления для механических работ. Но, не сознаваясь в участии производства минных подкопов, Златопольский объявил жандармам, что занимался исключительно механикой. В частности, он работал над изобретением аппарата для нефтяного отопления. Нуждаясь в денежных средствах, он, якобы, прибыл в Петербург для поиска людей, способных оказать ему материальную помощь. С этой целью он познакомился с Колодкевичем, на квартире которого был арестован. И все предметы, найденные при обыске – части устраиваемой им нефтяной печи. Но полиция понимала, что все это – «липа».

Из предыдущих дознаний было известно, что Златопольский учился в СПб. технологическом институте. Но учебы не кончил, в 1875 году покинув «техноложку». Уже с 76 года он фиксировался полицией в различных уездах Ярославской губернии как пропагандист-народник. И, при попытке привлечь его к следствию, скрылся.

О судьбе Златопольского подробнее узнаем из воспоминаний его товарищей по каторге:

Александр Прибылев: «Златопольский был в высшей степени способен к созерцательной жизни и очень хорошо использовал годы одиночного заключения… Еще будучи на воле, живя под нелегальной фамилией Мельникова, он поражал сосредоточенностью своей мысли… Он был арестован при разгроме ИК «Народной Воли» в январе 1881 года… Технолог 5-го курса, которого профессура прочила оставить при институте, как человека, подававшего большие научные надежды, Златопольский вдруг бросил институт перед самым выпуском… и бросился в «народ». Из желания побрататься с народом и «опроститься» до степени полного слияния с ним, он даже женился на крестьянке и вплотную занялся хозяйством и пропагандой… Нарождающаяся партия «Народная Воля» сразу же записала его в свои ряды. И так он проделал весь короткий период своего участия в партии, часто стоя на самом ответственном посту, а теперь шел с нами на 20-летнюю каторгу…»

Лев Дейч: «Наиболее оригинальным человеком… являлся Лев Златопольский… В отличие от своего брата, он никогда не был активным революционером, но обладая выдающимися математическими способностями, Златопольский в начале 80-х годов помогал террористам своими советами по технической части… Еще на воле Лев Златопольский был известен многим, как прирожденный изобретатель-неудачник. В тюрьме же эта склонность дошла у него до мании… Не было почти ни одной области человеческой мысли и деятельности, которую Златопольский не удостоил бы своим вниманием, и не попытался бы перевернуть своими изобретениями или усовершенствованиями… Вообще в характере Златопольского было много странного, ненормального… Несомненно, однако, что он был очень умным и способным человеком».

Александр Прибылев: «А умер он в Чите уже крестьянином из ссыльных, состоя библиотекарем при местном музее. И эта смерть необыкновенного, способного, даровитого и столь своеобразного человека прошла так же одиноко и незаметно для окружающих, как изолированно, в силу оригинальности его натуры, шла и его жизнь» (109).

Таким запомнили Златопольского его товарищи. К характеристике последнего добавим еще некоторые штрихи, почерпнутые из биографического справочника.

Златопольский Лев Соломонович (Шлемович), еврей по рождению, после принятия лютеранства Лео-Иоганн Иванович. Родился в 1847 году в Елизаветграде в мещанской семье. В 1868 году Лев был впервые привлечен к дознанию по нечаевскому делу, но отделался только обыском. Ходил «в народ» и с 78-го года стал «нелегалом». Известно, что дважды, в марте 77-го и в апреле 78-го года, приезжал в Петербург, но членом «Земли и Воли» так и не стал. В 1878 году опять занялся пропагандой уже в Вологодской губернии. Но дальше сведения о его жизни теряются. Известно доподлинно только одно – осенью 1879 года он вместе со своей сестрой оказывается в Одессе. И этот факт фиксируется местными жандармами. Хотя вполне возможно, что Златопольский появился в этом городе еще раньше, например, весной… Так или иначе, но сразу после образования «Народной Воли» Лев примыкает к последней и, как указывает справочник, «изобретает шифр, которым пользовались народовольцы» (110).

Связь с террористами, несомненно, шла через его младшего брата Савелия. Родился последний в 1855 году, так же учился в Петербургской «техноложке» и (как и Лев) вышел из института еще в 75 году «по домашним обстоятельствам». Савелий имел теснейшую связь с южными народниками, проживая в Николаеве и в Одессе. Хорошо знакомый с землевольцами, он к их организации, однако, не примкнул. С 1879 года Савелий перешел на нелегальное положение вследствии активного розыска полицией по целому ряду дел (покушение на Гориновича и кружок Ивана Ковальского). Близко он знал и многих будущих деятелей «Народной Воли» – А. Желябова, М. Фроленко, М. Грачевского и Н. Колодкевича, также в 78/79 годах проживающих в Одессе.

Очевидно, что именно через Савелия Златопольского народовольцы узнали о способе шифровки, придуманном Львом. Случилось это не позже лета 1879 года, так как уже в августе метод его был принят на вооружение Исполнительным комитетом. Мы можем теперь только гадать, как это произошло. Возможно, что сам А. Михайлов виделся с братьями Златопольскими в Одессе, но, возможно, решающую роль здесь сыграли Желябов и Колодкевич… Никогда доподлинно мы этого не узнаем. Но поразмышляем вот над чем…

Очевидно, что для совершенствования цифрового гамбеттовского шифра Златопольскому требовалось самому активно пользоваться этой системой. Но ни Лев, ни его брат не принадлежали к кругу «Земли и Воли». Значит, эта система получила распространение и в других народнических кружках, не являясь «собственностью» землевольцев. Совершенно бесспорно, что Лев Златопольский изобрел именно систему шифра, примененную в свое время Ширяевым. Ведь при изучении всей шифрпрактики землевольцев и народовольцев мы не увидели другой новой системы. Да и придумать ее мог только математически одаренный человек, каким был Лев. Здесь требовался критический анализ обычного «классического гамбетта». Любопытно, что к этому времени еще не было громких случаев провала подобной системы.

При арестах, к примеру, Трощанского и Осинского полиции не удалось проникнуть в тайны их шифрованных писем. Ничто еще не предвещало беды, но Михайлов сразу принимает способ Златопольского на вооружение ИК «Народной Воли» – революционеры действовали здесь на опережение событий.

На десятилетие вперед «сокращенный гамбеттовский шифр» станет основным в практике революционеров России. Но он никогда не будет носить имя Льва Златопольского, а совершенно несправедливо получит название в честь французского политического деятеля. Таковы странности эпохи, такова несправедливость истории…

Арестованный на квартире Н. Колодкевича, близкого друга его брата, Лев сполна испил чашу народовольца. Приговоренный к 20-летней каторге, он сперва содержался в Трубецком бастионе Петропавловской крепости. Туда же, весной 1882 года, попал Савелий. Опять они были рядом. 2 мая 1883 года в камере Льва при обыске нашли записки, свидетельствующие о сношениях братьев Златопольских с волей через надзирателя Провотворова. Это был настоящий скандал. Льва Златопольского (по свидетельству С. Степняка-Кравчинского) за тайную переписку «драли плетьми» и сослали на Карийскую каторгу. А Савелий среди активных членов ИК оказался в Шлиссельбурге. Там он и скончался от чахотки в декабре 1885 года.

Для Льва известие о смерти любимого брата оказалось роковым, окончательно выведя его из душевного равновесия. Но отметим, что если Л. Дейч считал его тихим сумашедшим, то врач А. Прибылев имел другое мнение. Просто Лев Златопольский был очень не похож на других каторжан и считался чудаком. Между прочим, изобретение шифров долгое время в истории оставалось уделом одиночек, фантазеров и чудаков. И Златопольский очень гармонично вписывается в ряд других изобретателей шифров. Умер он в феврале 1907 года.

Мне так и не удалось обнаружить источник, на основании которого биографический словарь в 1934 году указал на этого революционера, как на изобретателя народовольческого шифра. Возможно, что мы имеем здесь лишь устное свидетельство. Но заметим, что многие видные народовольцы первого созыва были еще живы и никогда не сомневались в заслугах своего товарища.

Теперь нам предстоит вернуться к судьбе осужденного на каторгу Степана Ширяева. Он попал в самую секретную тюрьму империи – Алексеевский равелин Петропавловской крепости. Шел ноябрь 1880 года. К моменту заточения туда Ширяева в равелине содержалось всего три узника – сошедший с ума поручик Михаил Бейдеман, террорист Леон Мирский (в 1879 году он, при содействии А. Михайлова, совершил неудачное покушение на шефа жандармов Дрентельна) и Сергей Нечаев… Да, тот самый Сергей Геннадьевич Нечаев, которого в 1872 году выдала России Швейцария. Убийство студента Иванова стало для него роковым, революционная Россия отвернулась от Нечаева. И, казалось, забыла. Никто даже не знал, где он. Но, погребенный в Алексеевском равелине, Нечаев не сдавался. Он совершил невозможное и невероятное – к 1880-му году вся внутренняя стража равелина была полностью распропагандирована Нечаевым и подчинялась его указаниям!

Солдаты охраны приносили ошеломляющие известия с воли. Взрывались поезда и дворцы, выходили подпольные газеты, Петербург бурлил и наполнялся невероятными слухами. Наконец, в ноябре 80-го года в равелине оказывается С. Ширяев – человек, который был очень нужен Нечаеву. Пораженный заговором последнего, Степан сразу дает ему возможность связаться с Исполнительным комитетом. И уже в начале декабря того же года к народовольцам попадают письма Ширяева и Нечаева, производящие эффект взорвавшейся бомбы. История эта хорошо известна и многократно описана историками.

Мы знаем и то, что шедшая при участии караула Алексеевского равелина обширная переписка велась Нечаевым цифровым шифром. Но каким? Ничего здесь не известно. Историк П. Щеголев считал, что шифр придуман самим Нечаевым. Но вряд ли это так. Вспомним «Народную расправу» 1869 года и ее элементарный шифр! Сомнительно, что, находясь в длительном тюремном заключении, Нечаев умудрился совершить прорыв в своем криптографическом образовании. Гораздо проще предположить, что, вместе с адресами ИК Ширяев передал своему новому товарищу и шифр. Это, разумеется, являлось нарушением устава. Но и случай был крайний. Я совсем не настаиваю, что Нечаев писал по лозунгу «Магазин вин». Фраза могла быть другая, но система шифра должна была оставаться народовольческая.

Но если это так, то тем хуже для Исполнительного комитета! 1 марта 1881 года в центре Петербурга бомбами Рысакова и Гриневицкого был смертельно ранен император Александр II. Вслед за этим ошеломляющим событием начался разгром революционной партии. Один за другим стали сходить в недра смерти и заточения все видные представители революционного движения. Но еще до мартовского взрыва, 27 февраля 1880 года, в полицейскую засаду попал глава «Народной Воли» Андрей Желябов. Среди находившихся при нем бумаг полиция нашла два листка, исписанных цифровым шифром. Но открыть его революционер, понятно, не пожелал.

10 марта в руках жандармов оказывается Софья Перовская – непосредственный организатор недавнего покушения. При ней также обнаруживают «листки бумаги с цифрами ( по-видимому, шифром)» (111). Никаких объяснений Перовская не дает. Однако уже в ночь на 12 марта записки Желябова и Перовской оказываются разобранными. Это были собственноручные послания Сергея Нечаева из равелина. Но, несмотря на такую удачу, полиция ничего здесь не поняла! (112). Жандармы не могли даже предположить, что в секретнейшей тюрьме империи созрел подобный заговор. Тем и закончилась тогда история с записками, и только в ноябре 1881 года пришло неожиданное прозрение. Уже в августе умер Ширяев, не выдержавший тюремного губительного режима, а сумашедший Бейдеман увезен из Петропавловки. Уже прервались все связи с крепостью – держащий их Савелий Златопольский срочно покинул Петербург. Преследуемый постоянными провалами, центр «Народной Воли» переместился в Москву. В казематах оставались двое – Нечаев и Мирский. Осенью 1881 года последний не выдерживает и, стремясь хоть как-то облегчить свое положение, предает Нечаева. Полиция была потрясена! Только теперь ей стала понятной суть записок, захваченных при арестах Желябова и Перовской.

Во всей этой истории выделим только одно – полиции очень быстро и легко удалось разобрать народовольческий шифр. И это уже не было случайностью. Впоследствии мы многократно убедимся, каких новых успехов достигнут жандармские дешифровщики на поприще разбора революционной переписки. Впрочем до весны 1881 года шифры народовольцев попадали в руки полиции сравнительно редко. Так 4 декабря 1879 года, в один день с Ширяевым и в том же самом месте (в гостиничных номерах по улице Гончарной), был арестован канцелярский служитель Иван Голубинов. В его чемодане, небрежно задвинутом под кровать, полиция неожиданно для себя обнаружила паспортное бюро народовольцев!

Задержанный «Голубинов» на деле оказался агентом ИК Сергеем Мартыновским. Судился он на «процессе 16-ти», обвинительный акт которого опубликовал в свое время В. Л. Бурцев. Из него можно узнать, что при арестованном Голубинове (Мартыновском) оказалось:

«п. 16 Пол-листа писчей бумаги, сложенного в восьмую долю, на первой странице которого, разграфленной карандашом, вписано 11 лиц, которых имя и отчество означены заглавными буквами, а фамилии зашифрованы. Против фамилий поставлены в особой графе разные цифры…

п. 19 Записная книжка с разными заметками… По разбору шифра, имеющегося в означенной книге… зашифровано следующее…» (113).

Далее следует перечень дешифрованных адресов, среди которых числится сестра Мартыновского. Значит, и записная книжка принадлежала тоже ему. Но истинным хозяином «небесной канцелярии» и списка подложных адресов являлся народоволец В. Иохельсон. И его бумаги жандармы разобрать не смогли. Так что ключи к шифрам были разными. И столь же различными были успехи полиции в правильном их вскрытии.

С развалом «Народной Воли» криптограммы революционеров попадали в руки полиции все чаще и чаще. Так, при аресте в марте 1881 года Михаила Фроленко в его вещах был найден обширный шифртекст в виде последовательного числового ряда. В мае 1881 года при захвате типографии на Подольской улице в Петербурге среди множества бумаг в попыхах оставленных народовольцами были изъяты и «разные шифрованные письма и записки». В декабре 1881 года у задержанного Петра Теллалова жандармы обнаружили частично зашифрованное письмо Анны Корба, предназначавшееся находящемуся под стражей Александру Михайлову (114).

А при аресте в июне 1882 года самой Анны (в девичестве Мейнгард) таких записок оказалось целых пять! Это были письма самого Александра Дмитриевича, попавшие к народовольцам через его защитника на «процессе 20» (февраль 1882 года) Евгения Кедрина. Имя Анны Павловны Корба среди созвездия народовольцев остается, большей частью, в тени. Но именно ей были обращены слова Михайлова из тюремной одиночки: «Я не любил ни одной женщины, ни одного человека, как тебя!».

В ожидании суда, А. Корба тоже умудрялась переписываться с волей. В Архиве П. Л. Лаврова сохранилось шесть ее записок к Вере Фигнер – единственному оставшемуся на свободе члену Исполнительного комитета. После ареста последней, архив «Народной Воли» был спасен Галиной Чернявской и вывезен из России. Корба продолжала пользоваться буквенным «гамбеттом», о чем свидетельствует следующая фраза из ее писем: «Сообщение о Вороб(ье) сохрани в тайне и безусловно прошу очень об этом. Ник(олай) писалавкутнай, получено ли?» (114). Шифр не разобран. Известные народовольческие ключи здесь бесполезны. С разгромом ИК они были, конечно, изменены. Но ясно, что и Николай Морозов (Воробей) имел возможность писать товарищам на волю. Арестован он был в январе 1881 года по возвращении в Россию. Судился по процессу 20-ти, вместе с большинством сопроцессников оказался в казематах Алексеевского равелина, а затем в Шлиссельбурге.

В апреле 1883 года в Петербурге состоялся очередной народовольческий процесс – перед судом предстали Ю. Богданович, С. Златопольский, А. Корба, М. Грачевский, П. Теллалов… Всего семнадцать виднейших членов «Народной Воли». Среди них находим и Якова Стефановича. В обвинительном акте процесса читаем, что у него изъято: «Несколько писем, между которыми обращает на себя внимание весьма пространное письмо из-за границы от 21 января (2 февраля)… Причем многие места этого письма зашифрованы» (115).

Стефанович уклонился от разъяснения как зашифрованных мест письма, так и его содержания. История ареста этого видного народника была такова. Находящийся в эмиграции чернопеределец Стефанович весной 1881 года стал все более сходиться с народовольцами, и, наконец, в сентябре, покинув Женеву, оказался в Москве. Здесь он провел переговоры с остатками народовольческого ИК. Его представляли Богданович, Грачевский и Тихомиров. В результате было достигнуто соглашение о вхождении целой группы членов «Черного передела» в «Народную Волю». Свои планы Стефанович успел осуществить лишь частично. 6 февраля 1882 года он под именем дворянина Михаила Огрызко попал в засаду на проваленной явке народовольцев. Полиция быстро установила с кем она имеет дело. Личность Стефановича после его побега из Киевской тюрьмы была слишком хорошо известна.

Упомянутое в обвинительном акте шифрованное письмо, изъятое у Стефановича, в 1925 году опубликовал друг последнего Лев Дейч. Ибо автором послания был он сам. Привел Дейч (правда, частично) и цифровые криптограммы из своего письма. Дав их расшифровку, он, однако, ничего не сказал о ключе к шифру ведущейся им переписки. К тому же Дейч был чрезвычайно не аккуратным историком и умудрился, приведя сам шифр, пропустить при его разборе некоторые слова.

О дружбе Стефановича и Дейча среди товарищей ходили легенды. С. М. Степняк-Кравчинский, посвятивший Стефановичу персональный очерк в знаменитой «Подпольной России», писал:

«Самым близким его приятелем был Л. Они всегда жили неразлучно, исключая моментов, когда этому мешали «дела». В таких случаях они ежедневно обменивались длинными письмами, которые они сохраняли, ревниво оберегая их от всякого постороннего взора…»

Л. – это и есть Лев Дейч. Он расстался со своим другом в Женеве в августе 1881 года. Стефанович уезжал в Россию, где царил полицейский террор и истекала кровью «Народная Воля». Для двух друзей это был чрезвычайно тягостный момент. И слово«увидимся»стало их паролем, их надеждой. Сам Дейч собирался ехать следом. Но отъезд неоднократно откладывался, а февральский арест Стефановича перечеркнул все планы друзей.

Яков Стефанович впоследствии был прямо обвинен своими бывшими товарищами в предательстве. В 1918 году Н. Тютчев, на основе разысканных им полицейских документов, подтвердил давнее подозрение о сотрудничестве Стефановича с жандармами. В частности, именно он назвал фамилию, под которой скрывался в Москве Юрий Богданович – бывший купец Кобозев. Из его петербургской лавки на Малой Садовой народовольцы провели минную галерею. И «Кобозева» полиция долго и безуспешно искала. Правда, прямых доказательств предательства Стефановича до сих пор не обнаружено, зато косвенных улик достаточно. Очень интересно в этой связи привести мнение Л. Тихомирова:

«Зная характер Стефановича, я уверен, что он держал себя с жандармами ласково и любезно, с удовольствием болтал с ними, вероятно, и им понравился, вообще подружился… Может быть, он когда-нибудь и сболтнул лишнее, да и то вряд ли. Он был претонкая шельма, природный комедиант, которому подобного я в жизни не видел. Не нашим жандармам, не самому Судейкину было обойти Якова Стефановича и выпытать что-нибудь у него. Что он подружился с жандармами, это естественно, – конечно, он умел в них возбудить к себе симпатии, так как за ним не числилось никаких преступлений, кроме чигиринского самозванства…» (116).

Тихомиров, уйдя из революционного лагеря, очень редко давал своим бывшим товарищам лестные характеристики. Только Александр Михайлов остался для него выдающимся авторитетом. И в своем мнении о Стефановиче Тихомиров, вероятно, искренен. Так же верил в невиновность своего друга Лев Дейч. Увидеться им удалось только через четыре года – на карийской каторге.

Теперь пришло время вернуться к письму от 2 февраля 1882 года. Оно действительно очень обширно и в опубликованном виде занимает одиннадцать страниц! Посвящено послание самым разным делам, в основном – эмигрантским. Мы встречаем здесь имена Кравчинского, Засулич, Судзиловского, Ивановского… Значительное место отведено прибывшему в Женеву молодому Владимиру Дегаеву – брату печально известного впоследствии Сергея Дегаева. Владимир (Дейч его называет «Мальчик») вступил в сношения с инспектором тайной полиции Судейкиным, надеясь повторить подвиг Клеточникова. Но он быстро запутался, рассказал все революционерам, а те, во избежание провала, отправили младшего Дегаева в Женеву.

Получив от Стефановича явку к Дейчу, а от Судейкина инструкции, неопытный Владимир Дегаев выехал в Швейцарию. От революционеров секретов у него не было и неуклюжая попытка стать вторым Клеточниковым сильно обеспокоила эмигрантов. Этому-то событию и посвящена значительная часть письма Дейча. Вот один из зашифрованных абзацев:

« Мне 1, 4, 20, 2… 6, 21, 23, 21, 28, 14, 22, 0, 0, говорит он, что вы велели 2, 4, 19, 18, 18, 16, 26» (117).

Ключом к шифру Стефановича-Дейча служило уже упомянутое выше слово «Увидимся» в системе народовольческого шифра. При шифровке из всех чисел, больших или равных тридцати, вычитался модуль 30. А при разборе криптограмм операция производилась обратном порядке. Как видим, способ Златопольского приобретал все более широкую «географию», теперь затрагивая и «Черный передел».

Криптограмма разбирается следующим образом:

Шифр: 1 4 20 2…
6
21 23 21 28 14 22 0 0
Ключ: у
19
в
3
и
9
д
5
у
19
в
3
и
9
д
5
и
9
м
12
с
17
я
29
у
19
Текст: М а л ь…
с
т о р у б д а л

Полностью весь расшифрованный здесь абзац читается как «Мне маль(чик) сто руб(лей) дал, говорит он, что вы велели на книги».

Именно эту строку пропустил при публикации автор письма Дейч. Для его криптограмм очень характерны сложное построение фраз, сокращения слов. Все это, видимо, должно было препятствовать возможной дешифровке полицией. Требует небольшой корректировки еще одно место из письма Дейча: «Если вы имеете, что передать мальч(ику), то спешите, так как двадца(ть) восьмог(о) ваш едет в Париж, а оттуда вскоре домой».

Таким образом, в конце февраля 1882 года В. Дегаев покинул Женеву и отправился в Россию. Миссия его оказалась мало интересной и для полиции, и для революционеров. Он был бы давно забыт историей, если бы не судьба его старшего брата, бросившая зловещий отблеск на всю семью Дегаевых. Впоследствии Владимир эмигрировал в Америку, куда после убийства Судейкина сбежал от полиции и народовольцев Сергей Дегаев.

Схваченный 6 февраля 1882 года, Яков Стефанович уже 15-го попытался через своего надзирателя отправить письмо в Женеву. Он не подозревал, что копия тут же легла на стол жандармского следователя. Адресовалось послание Льву Дейчу. Стефанович, сообщая о своем провале, заклинал друга не ехать в Россию и добавлял: «Ключ, которым ты писал мне, наверное, разберут» (118).

В последующих своих письмах Стефанович будет уверять Дейча, что их шифр уже разобран полицией (119). Однако если верить обвинительному акту «процесса 17-ти», это не так. Поэтому мы не знаем, насколько откровенен был на допросах Я. Стефанович. Своего ближайшего друга он, вероятно, не предал. Но остается фактом, что полиция разрешила ему вести обширную переписку с Дейчем. Такие поблажки не давались только за то, что арестант сумел «подружиться» со следователями. Достоверно известно, что он имел в тюрьме доверительные беседы с директором Департамента полиции Плеве. И даже составил для последнего подробнейший отчет о положении русской революционной эмиграции. Все действия Стефановича имели под собой весьма банальные обстоятельства – он боролся за свою жизнь. И не зря – суд приговорил его «всего» к восьми годам каторги. Меньше дать ему было просто невозможно! Менее видные революционеры расплачивались гораздо более весомыми сроками.

К концу 1881 года у оставшихся на воле народовольцев все больше и больше появлялось недоверие к надежности используемых ими шифров. Все чаще при многочисленных арестах революционеров в руки полиции попадали их криптограммы и все успешнее жандармские криптологи их разбирали. Вот только некоторые примеры.

22 февраля 1880 года в Киеве был арестован видный землеволец, а затем чернопеределец Михаил Попов. При аресте революционера полиция обнаружила два шифрованных письма. Их лично разобрал помощник начальника Киевского ГЖУ Судейкин, который и захватил опасного подпольщика. Автором революционных депеш оказался Игнатий Иванов, входящий в организованную Поповым особую революционную группу. В ней была осуществлена неудачная попытка объединения чернопередельцев и народовольцев. А в перехваченных жандармами шифрованных письмах шла речь об устройстве по всей стране крестьянских бунтов и широком применении так называемого «фабричного террора». В результате М. Попов и его товарищи поплатились каторгой (120).

В августе 1881 года в Москве на квартире народовольца Ивана Майнова попал в полицейскую засаду студент Александр Кирхнер. При последующем обыске его квартиры был обнаружен обширный шифрованный список. В нем числилось 15 фамилий неких лиц с подробным перечислением адресов и примет. Криптограмму жандармы сумели прочесть и тотчас начались аресты. К изумлению их, задержанные согласно революционного списка оказались совсем не народовольцами, а наоборот – секретными сотрудниками полиции! Это был скандал! Агентов уволили со службы, но каким путем их фамилии попали в руки подпольщиков, тогда так и не было установлено. Между тем список Кирхнера возник путем прямой слежки за этими лицами, начатой московскими народовольцами по почину члена ИК Петра Теллалова. Он предполагал создать свою «Революционную полицию», секретарем которой являлся Кирхнер (121).

Постоянные репрессии, последовавшие после убийства Александра II, донельзя обескровили «Народную Волю». У остававшихся на воле членов ИК возникла блестящая идея – устроить организацию по освобождению высланных в Сибирь товарищей. С этой целью в августе 1881 года в Томск и другие сибирские города отправились член ИК Юрий Богданович и агент Иван Калюжный. К зиме 81/82 года была организована целая цепь тайных убежищ и ночевок для готовящих свой побег революционеров. Организация получила название «Общество освобождения» (или в обиходе – «Сибирский Красный крест»). Она имела свой подробный устав, и впоследствии он попал в руки полиции. 55 параграфов его четко прописывали структуру новой организации, ее подчиненность ИК «Народной Воли», требовали сохранение революционерами абсолютной тайны и применение шифров в их переписке (122).

Казалось – все было готово. Но 18 декабря 1881 года в Москве были арестованы супруги Валентин и Клавдия Яковенко – видные члены организации Богдановича. Согласно материалам следствия при них обнаружено: «четыре листа шифрованных записок» и чемодан «с весьма достаточным числом» шифрованных писем. Разбор захваченных документов дал полиции адреса в Казани, Екатеринбурге, Тюмени, Томске, Красноярске и других городах. Это были явки «Общества освобождения». Начался немедленный разгром. Позднее, весной 1882 года, был арестован и сам Юрий Богданович. Среди его бумаг оказался рецепт томской аптеки. Эта оплошность доказала его поездку по Сибири и организующую роль в создании «Сибирского Красного креста». Десятый номер газеты «Народная Воля» сообщил, что уже при аресте В. Яковенко полиция знала ключ к шифрованным спискам. Но этот факт так до конца и не прояснен. Судя по документам полиции, провал революционеров произошел довольно случайно и только в результате обысков жандармы вышли на верный след. Кроме того, из Обвинительного акта процесса 17-ти известно, что при аресте в июне 1882 года Михаила Грачевского у него были изъяты ряд шифрованных записок с адресами явок в Европейской России и Сибири, так же относящиеся к деятельности «Общества освобождения». Все эти документы были успешно разобраны жандармами, что, безусловно, сыграло свою роль в окончательном провале этой организации.

В феврале 1883 года в Харькове, при провокации бывших народовольцев С. Дегаева и В. Меркулова, в сети жандармов попала Вера Фигнер – последний остававшийся в России член первого состава «великого ИК». Народовольцы успели очистить ее квартиру и переправили хранящийся у Фигнер архив организации в Париж. Но два документа остались на хранении народовольца Владимира Чуйко. После его ареста в том же феврале 83 года они оказались в распоряжении жандармов, а те смогли прочесть содержащийся в бумагах шифр. Одно из двух писем народовольцев, как важная улика, было приобщено к материалам «процесса 14-ти» (Фигнер и др.), состоявшемся в сентябре 1884 года (123).

В марте 1884 года в Киеве провалилась подпольная народовольческая типография, хозяином которой являлся Михаил Шебалин. Как указано в жандармских протоколах обыска, при его аресте было изъято:

«5 писем на 8 почтовых листах среднего формата, писанные в два текста: один из которых обыкновенный, а другой химическими чернилами и, очевидно, восстановлен составом желтого цвета, частью зашифрованные…» (123).

Цифровой шифр Шебалина был вскоре открыт жандармскими криптографами. Автором посланий оказался Петр Якубович – центральная фигура в «Молодой Народной Воле». Они стали весомым доказательством на киевском процессе народовольцев в ноябре 1883 года (124).

На протяжении нескольких лет не прекращались попытки воссоздать некогда мощную организацию. Одна из самых заметных принадлежала легендарному русскому революционеру Герману Лопатину. Осенью 1884 года, путем беспрестанных объездов, он сумел восстановить «Народную Волю». Но 6 октября произошел страшный провал. На Невском проспекте Петербурга Лопатина молниеносно арестовали агенты полиции, захвачены были и находящийеся при нем обширные списки народовольческих явок во многих российских городах.

В тот же день схватили и Неонилу Салову – хранительницу партийного архива и члена руководящего ядра «Народной Воли». У нее изъяли зашифрованную адресную книжку с 20 криптограммами и несколько писем П. Якубовича. Сопоставляя бумаги Лопатина и Саловой их удалось полностью расшифровать. Начались аресты. Такого разгрома еще не знала революционная Россия. 32 города попали в орбиту тотальных репрессий. В результате вся периферия организации, не говоря уже о ее центре, была полностью дезорганизована. Около 400 человек оказалось за решеткой. Всю оставшуюся жизнь Лопатин не смог себе простить этого провала, виновником которого он стал благодаря своей самонадеянности.

Ближайшим союзником народовольцев являлась польская организация «Пролетариат», основанная Людвиком Варыньским. Лев Тихомиров прямо писал, что «весь этот «Пролетариат» вышел из Петербурга под русским влиянием» (125). Созданная весной 1883 года, организация очень скоро была разгромлена варшавской полицией. При задержании лидеров «Пролетариата» Варыньского, а затем Куницкого жандармы изъяли ряд зашифрованных писем. Но главный удар был нанесен при аресте мирового судьи Петра Бардовского, в варшавской квартире которого хранился архив «Пролетариата». Среди его многочисленных бумаг полиция обнаружила перечень ключей к шифрам подполья и обширные списки членов партии во всех городах польского «Королевства». Разбор криптограмм обусловил полный разгром «Пролетариата». По решению состоявшегося в Варшаве в декабре 1885 года суда, четверо революционеров было повешено, в том числе Куницкий и Бардовский. Людвик Варыньский, арестованный раньше других, был заточен в Шлиссельбургскую крепость, где вскоре погиб.

Приведенные выше случаи успешных дешифровок полицией революционных криптограмм есть лишь малая часть истинных их обьемов. Многого мы никогда не узнаем, что-то еще лежит в сохранившихся архивах и ждет своего исследователя. Но совершенно очевидно – народовольцы терпели одно поражение за другим. И важнейшая причина этого – ненадежность самих революционных шифров.

Абсолютное большинство их основывалось на применении ключевых слов и фраз. Безусловно, народовольцы практиковали и книжные шифры, но прибегали к ним крайне неохотно. Вот еще некоторые факты, которые подтверждают этот вывод.

Мы уже знаем, что основные шифры землевольцев и народовольцев базировались на принципах периодического ключа Виженера. Но были в ходу и старые системы криптографии. Так, в «Своде показаний, данных некоторыми из арестованных по делам о государственных преступлениях» по поводу харьковской народовольческой группы читаем:

«Главная деятельность в этом кружке принадлежала Теллалову, а за ним Глушкову и Блинову. Под их руководством кружок этот состоял в постоянных сношениях с революционерами из других городов, причем в переписке пользовался особым шифром… Студент Блинов, занимавший одно из самых видных мест в кружке харьковских социалистов, …открыл значение шифра, известного весьма немногим из социалистов и употреблявшийся в самой серьезной переписке между ними» (126).

Все в жандармских документах выглядит солидно, хотя упомянутый ими «харьковский кружок социалистов» – совершенно типичная в те времена небольшая группка студентов и гимназистов. И если бы осенью 1879 года они не познакомились с народовольцем А. Желябовым, то мы о них вообще бы сегодня не вспоминали.

«Весьма немногим известный шифр социалистов» привел в своей замечательной книге об Андрее Желябове писатель Юрий Трифонов. Он специально занимался в архивах историей харьковского кружка, разгром которого последовал в конце 1879 года. Ключом к шифру являлось слово «Штундисты». На его основе строилась квадратная буквенная табличка по типу ранних шифров народников. Сам ключ вписывался в левый крайний столбец таблицы, а сбоку к каждой букве приписывались следующие девять, согласно алфавиту. Буквы криптограммы обозначались парой цифр – координатами их в ключевой стоклеточной табличке (127).

Организатор группы Теллалов вскоре покинул Харьков, работал в народовольческом подполье Москвы, впоследствии – член ИК. А арестованному и покаявшемуся студенту Митрофану Блинову жандармы придали необходимый «вес». Суд над революционерами должен был произвести впечатление на всю Россию. Ведь харьковским генерал-губернатором являлся в то время небезызвестный граф Лорис-Меликов. Очень скоро он был назначен Александром II начальником Верховной распорядительной комиссии – фактически, диктатором всей России. Поэтому так выпячивается в полицейских документах ничтожная личность Блинова, роль которого сводилась к выдаче мало значащего шифра кружка «харьковских социалистов». Но для нас сегодня его сведения имеют определенный интерес.

Другой пример. При покушении на Александра II первую бомбу метнул студент Николай Рысаков. Взрыв, произведенный ею, разворотил царскую карету, смертельно ранил двух человек, не причинив самому императору ощутимого вреда. Но попытка переговорить лично с террористом прямо на месте взрыва стоила царю жизни. Другой народоволец – Игнатий Гриневицкий – кинул в его ноги новый снаряд. Взрыв оказался роковым для Александра II и его убийцы. Около двадцати раненых охранников и случайных прохожих осталось на месте катострофы. Все это кровавое зрелище произошло прямо на глазах у Рысакова. Под впечатлением увиденного, при умелом воздействии следователей, перед страхом неминуемого висельного приговора он сразу же после ареста стал давать самые откровенные показания. Так начался стремительный разгром петербургских народовольцев. Среди прочего, Рысаков сообщил и о некоей московской учительнице Марии Александровне, явку к которой он получил от Захара (Андрея Желябова). Ключом же к шифру с ней было слово «Лампада». В своих показаниях Рысаков ничего не сообщает о системе шифра, а жандармы этим даже не интересуются! Однако сомнительно, чтобы молодой террорист владел тайной «сокращенного гамбеттовского шифра» ИК «Народной Воли». Скорее всего, речь идет о квадратном словарном ключе по типу харьковского («Штундисты»). И жандармы уже очень хорошо знали такой вид шифра (128).

Понятно, что у народовольцев в ходу было множество ключей к шифрам – отдельно для членов ИК, отдельно для периферии, свой личный ключ был у каждого подпольщика. Но мы практически ничего не знаем об этом. Наши знания о периоде расцвета «Народной Воли» скудны и ограничиваются узким кругом Исполнительного комитета и его ближайшей агентуры. Но ясно, что это и есть самые важные сведения для истории.

Покушение 1 марта стало высшей точкой подъема народовольческого движения. После этого рубежа началась долгая кровавая агония. И наряду с гамбеттовскими шифрами все большее значение среди вновь вступающих в движение молодых народовольцев приобретали прежние квадратные ключи.

Историк Ю. С. Уральский привел в свое время интересные данные из «Обзора важнейших дознаний за 1882 год», находящегося в архивах бывшего Департамента полиции. В нем идет речь об организации народовольцами (Уральский ошибочно приписывает этот факт почему-то землевольцам) пути побегов революционеров из Сибири в Европейскую Россию («Сибирский Красный крест»). Маршрут пролегал через Нерчинск, Верхнеудинск, Иркутск, Красноярск, Томск, Тюмень, Екатеринбург, Пермь, Казань, Москву и Петербург. В обзоре полиции содержатся некоторые ключи к шифрам народовольческого «Союза освобождения». Например, в Томск надо было являться с запиской от «Енисейца», ключ – «Форель» (30 букв, квадрат). В Пермь – от Андрея Платоновича, ключ Гамбетта (28 букв), в Казань – от «Антихриста» и «Зверя», ключ «Феликса» (28 букв, квадрат) (129).

Несмотря на некоторую неясность изложения (так указывается гамбеттовский ключ, но лозунг к нему не приводится), сами способы шифрования очевидны и хорошо нам известны. Следы их можно найти и в других исторических документах.

Так, до нас дошла еще одна весьма интригующая народовольческая криптограмма. Относится она к концу декабря 1882 года и связана со следующими событиями.

Обеспокоенные возможностью теракта в отношении нового императора Александра III, руководители так называемой «Священной Дружины» (в лице ее агента К. А. Бороздина) стали через литератора Н. Я. Николадзе вести в Париже переговоры с заграничными деятелями «Народной Воли» – Л. Тихомировым, М. Ошаниной и П. Лавровым.

Террористам предлагалось воздержаться от новых покушений до коронации императора. Взамен революционерам обещали издать царский манифест, дающий полную амнистию политическим заключенным, расширение земского самоуправления и свободу печати в России. Разумеется, все это было чистейшим обманом.

Уже через неделю после начала переговоров Николадзе неожиданно получил указание Бороздина их прекратить. Причина выяснилась гораздо позднее. 20 декабря 1882 года в Одессе был арестован видный народоволец Сергей Дегаев. Из его предательских показаний открылось все жалкое положение некогда грозной партии.

Покидая Францию, Николадзе получил от Тихомирова зашифрованное письмо якобы для членов «Народной Воли» в России. Кстати, из уцелевших крупных народовольцев в империи оставалась только Вера Фигнер. Вот его начало:

«Любезный друг! Рекомендую подателя сего 3,8,15,17,3,4,2,8,16,29,26,3,7,17,14,3,2,6,13,10,28,15,30,16,4,5,2,24,17,9,14,30,2,15,15,5,6,3,25,4,2. Он тебе объяснит…» (Былое, 1907, № 10, с. 160).

Цитируемое письмо привел в своем отчете о переговорах в Париже вышеупомянутый нами Бороздин. А этот господин никогда не пользовался доверием историков.

Подлинность криптограммы Тихомирова (почему-то она имеет подпись П. Лаврова) также остается под большим вопросом. Но даже если это и фальшивка, то выполнена она с полным знанием действующих среди народовольцев шифрсистем. Ведь здесь явно присутствует ключ Златопольского. И если однажды удастся разобрать тайнопись, то отчет агента «Священной Дружины» окажется, вдруг, более достоверным, чем это считалось до сих пор. Ведь сам Бороздин этого сделать не сумел! Поэтому загадка шифра не так проста и очевидна. И все еще ждет своего исследователя.

А вот более поздние примеры. При аресте народовольца Шебалина среди его бумаг было изъято письмо Константина Степурина от 18 февраля 1884 года, адресованное в Киев из Петербурга. Степурин одно время, по поручению Лопатина, представлял центр «Народной Воли». Помимо прочего Шебалину сообщался адрес для переписки с варшавскими революционерами, и указывался ключ к их шифру – слово «Сосед». Речь шла о партии «Пролетариат» (130).

Мы знаем и другие лозунги к шифрам этой организации. В марте 1883 года в Варшаве был организован ее Центральный комитет. Он утвердил различные шифры – для переписки членов ЦК, для низовых кружков, для связи с группами в Петербурге, Москве и Киеве (там имелись большие диаспоры поляков). Среди этих ключей можно найти слова «Гранит» и «Шелгунов» (131). То, что среди польских революционеров действовали русскоязычные ключи к шифрам, нас не должно удивлять. Большинство из них долгое время жили в России, а, к примеру, Людвик Варыньский вообще родился на Украине и говорил на родном языке с ощутимым акцентом.

Сохранившиеся письма народовольца Петра Якубовича периода «лопатинского разгрома» также дают нам один из действующих тогда ключей к шифру. 3 ноября 1884 года оставшийся на воле Якубович пишет в Женеву Л. Тихомирову информативное письмо. Предчувствуя свой скорый провал, он торопился передать заграничному центру народовольцев все оставшиеся связи: «В случае моего ареста с вами вступит в переписку … один человек… С ним ключом вашим пусть будет на первое время хоть «Народная Воля»,одни гласные. На днях арестовали и выпустили некоего Пирогова…, потому что нашли его адрес у какого-то Лоренса в Одессе, хотя и зашифрованный, но разобранный ими. Меня всегда смущало это обстоятельство, что они умеют разбирать шифры. Я вот бы что предложил вам, если согласитесь: будем вперед шифровать так, чтобы каждая четвертая цифра ничего не значила. Дольше, но зато вернее…» (132).

Способ получения новой «гаммы» из определенной фразы был совсем не нов. Вспомним здесь ключ землевольцев «АКЛ», трансформированный из слова «Байкал». И введение «пустышек» (фиктивных знаков) в криптограммы также давно практиковались народниками еще первого созыва. Но для гамбеттовских систем шифрования мы фиктивные цифры ранее не встречали, и, в этом смысле, письмо Якубовича крайне интересно. Наступало очевидное разочарование в употребляемых шифрах. В ноябре 1884 года тот же Петр Якубович писал одной из провинциальных народовольческих групп:

«Перед глазами столько примеров гибели людей от сохранения писем и расшифровываемых полицией адресов, что страшно делается поневоле…» (133).

Любопытно, что в отличие от многих революционеров П. Якубович любил процесс шифрования писем. И будучи арестованным, пояснил на следствии:

«Последнему искусству, довольно неприятному и докучному для большинства обращающихся к нему, научил меня тот же г. Федоровский, и я вскоре «произошел» это искусство в совершенстве и полюбил его, как истый художник» (134). Упомянутый в этих строках господин Федоровский – никто иной, как Сергей Дегаев, известный предатель «Народной Воли» и, одновременно, первый учитель Якубовича на революционном поприще.

Вообще, в письмах и следственных показаниях народовольца множество беглых и отрывочных сведений о шифрах той эпохи. Из них ясно, что криптограммы имели тогда вид числовых рядов, а ключами к ним были различные слова или фразы. И революционер правильно чувствовал опасность – все его письма, оказавшиеся в руках жандармов, были ими успешно разобраны.

Ответ на вопрос – каким образом полицейским криптоаналитикам удавалось читать народовольческие шифры, искали многие видные революционеры. Одним из них был Михаил Ашенбреннер. Летом 1881 года он вошел в тесную связь с «Народной Волей». Решающую роль в этом сыграла Вера Фигнер (представитель ИК на юге России) и член Военного центра партии Александр Буцевич. После июньского 1882 года разгрома московского ИК (А. Корба, М. Грачевский и А. Буцевич), уцелевшая в Харькове В. Фигнер предложила членам военной организации Рогачеву, Ашенбреннеру, Похитонову и Крайскому подать в отставку, чтобы взять на себя общепартийные обязанности исчезнувшего центра. Ашенбреннеру было поручено совершить объезд провинциальных кружков. Но в марте 1883 года последовал и его арест – предательство С. Дегаева позволяло инспектору тайной полиции Судейкину полностью контролировать каждый шаг народовольцев. Много позже М. Ашенбреннер вспоминал:

«Арестован я был при исключительно благоприятных обстоятельствах. При мне были рекомендательные письма и небольшая тетрадка из очень тонкой почтовой бумаги со списком 400 офицеров по городам. Все это было зашифрованопоспособу Гамбетты[выделено мной – А.С.]. Подобрать ключ к зашифрованному очень трудно, но возможно; стоит только удачно подставить при выкладках, например, название города и, если в тексте есть это слово, то ключ найден. Поэтому фамилии и города в письмах мы зашифровывали другим ключом. Как раз моя тетрадка с фамилиями и не могла быть так зашифрована. Это меня страшно беспокоило и я… вознамерился выучить все эти списки наизусть… В момент ареста при мне находились еще уцелевшая часть тетради с 200 фамилиями…» (135).

Далее мемуарист рассказывает, как, предчувствуя свой арест, он успел сжечь остатки документов и тем спасти многих товарищей от неизбежного ареста. Способ же одновременного использования при составлении криптограмм двух параллельных ключей очень любопытен.

Интересно, что в феврале 1882 года Центральный военный кружок «Народной Воли» выработал устав «Частного офицерского кружка» и инструкцию для его членов. Ее §15 гласил:

«Шифрованную переписку надо уничтожать немедленно по миновании надобности, или владелец такой переписки должен переписывать ее по собственному ему одному известному паролю» (136).

Все эти факты однозначно указывают, что народовольцы постоянно пытались улучшить качество своих криптограмм, однако от самих традиционных способов шифрования не отказывались. Все их нововведения, конечно, давали свой эффект, но, к сожалению, только временный. Подпольщики не учитывали главного – считающийся сотни лет нераскрываемым, периодический шифр Виженера к началу 1880-х годов перестал уже быть таковым. В 1863 и 1883 годах в Берлине и Париже были изданы труды выдающихся криптографов XIX столетия Фридриха Казиского и Огюста Керкхофса, где они теоретически разрешили проблемы дешифрования многоалфавитных систем и дали способы их универсального вскрытия (137). Вооруженные новыми методами, жандармские криптоаналитики все успешнее разбирали революционные шифровки.

Однако успех дешифровщиков объясняется не только их умением и искусством. В период агонии и разгрома народовольчества пышным цветом расцвела провокация. А предательство такого видного члена «Народной Воли», как Сергей Дегаев, окончательно деморализовало остатки разбитой партии. Вряд ли стоит сомневаться, что помимо иной информации, предатели доводили до сведения жандармов и все последние ухищрения революционеров в области шифров.

А.В. Синельников «Шифры и революционеры России»
«Народная Воля» истекала кровью, но не сдавалась. После ареста Лопатина, Якубовича и разветвленной революционной периферии, на юге России была осуществлена одна из последних крупных попыток «реанимировать» прежнюю организацию. Инициатором ее стал молодой Борис Оржих – в момент ареста ему исполнилось всего 22 года. Родился же он в 1864 году в Одессе. Но с 1879 по 1881 год Борис провел в Томске, где и принял революционное крещение в «Сибирском Красном кресте». Еще до провала этой организации Оржих вернулся в Одессу и, тем самым, избежал ареста. Однако на юге он попадает под преследование жандармов и переходит на нелегальное положение. Арест Лопатина выдвигает Бориса Оржиха в народовольческом подполье на первые роли. Прекрасно сознавая, что полицейский сыск в центре страны (Петербург, Москва, Киев и Одесса) поставлен хорошо и не дает революционерам соорганизоваться, Оржих решил основать новую организацию в провинции – в треугольнике городов Новочеркасск – Таганрог – Ростов-на-Дону. Все они находились в полутора часах езды на поезде друг от друга, что представлялось особенно удобным. В орбиту новой организации попали так же Екатеринослав и Харьков – дело ставилось на широкую ногу. Оржих постоянно переписывался с заграницей (Л. Тихомиров). Ему и его товарищам удалось издать очередной 11/12 сдвоенный номер «Народной Воли», была организована динамитная мастерская, где по рецептам Н. Кибальчича изготовили взрывательные снаряды. Начали вынашиваться планы конкретных покушений – это была уже реальная угроза для правительства.

В конце 1885 года Оржих встретился со своим старым товарищем, видным деятелем «Народной Воли» периода ее заката, Сергеем Ивановым. У него была богатая биография: побег из Сибири, выпуск 10 номера «Народной Воли», работа в динамитных мастерских. Восемь месяцев он прожил за границей и в октябре 85-го вернулся в Россию. Позднее Оржих вспоминал:

«Он попросил, чтобы я ему дал… ряд адресов… для писем и явок. Это мне не понравилось. Не потому, что я хоть на миг мог питать даже тень недоверия к нему. Нет. А потому, что у нас, в нашей южной компании, после опыта многих провалов было органическое отвращение к старым методам записи адресов. У каждого из нас была книжка со своими индивидуальными отметками. Например, в таком роде записывал я: «Либералы, банка и плуг, твердый». Это означало для меня: «Симферополь, Крестьянский банк, Каменецкий»… Правда, иногда случалось, что не сразу расшифруешь какую-нибудь тарабарщину; но напрягши память и путем наведений, все-таки доберешься до сути. Когда Сергей Иванов попросил у меня адреса, я знал, что он шифрует по прежнему. Я сказал ему, что шифровка не представляет гарантии, что есть много данных, что жандармы расшифровывают все цифровые шифры.

- Это вздор, - настаивал он, - они расшифровывают только очень первобытные шифры, а главным образом, когда предатели выдают их им. У меня двойной способ, который совершенно невозможно расшифровать.

Однако я настаивал, чтобы он заучил хорошо адреса и уничтожил свои записи, что он и обещал, но впоследствии не успел исполнить» (138).

Буквально сразу после упомянутого свидания народовольцев (в январе 1886 года) Сергей Иванов был арестован. А в феврале за решеткой оказался и Борис Оржих. За этими событиями последовал полный разгром южных групп и связанных с ними подпольщиков Москвы и Петербурга. По процессу 21 народовольца в 1887 году прошли Лопатин, Якубович, Оржих, Иванов и другие революционеры. Большинство их суд приговорил к смертной казни, замененной затем вечной каторгой. Буквально перед этим были повешены пять студентов – героев второго 1 марта (Александр Ульянов и его товарищи). И император просто не решился потрясти страну новыми казнями.

Воспоминания же Б. Оржиха очень любопытны. Только через пять лет героического поединка народовольцев с правительством у них начало складываться стойкое представление о ненадежности любых шифрованных текстов. Мемуарист сообщает нам о двух новых способах переписки или ведения записей: двойных шифрах и опорных словах.

Ясно, что метод Оржиха был вполне надежен для небольших записей, но совершенно не годился для перекрытия более объемных текстов. Что же касается «двойного шифра» Сергея Иванова, то, очевидно, это совсем не то, о чем писал в свое время М. Ашенбреннер. Здесь имелся в виду метод наложения одной системы шифра на другую.

К сожалению, заметки Оржиха – единственное известное упоминание современников о двойном шифре. Но здесь нас выручит произведение писателя-революционера Сергея Степняка-Кравчинского. В 1889 году вышел на английском языке его роман «Карьера нигилиста», получивший в русском переводе название «Андрей Кожухов». Только в 1898 году, уже после трагической гибели писателя под колесами поезда, Россия смогла ознакомиться с этой книгой. Ее издание и перевод осуществила вдова Кравчинского. Это была своеобразная «энциклопедия» жизни русского революционера-подпольщика. Кравчинский коснулся в ней и упомянутых двойных шифров. Сделал он это в самой первой главе своего романа, в которой главный герой Андрей Кожухов получает письмо из России. Процитируем в сжатом виде некоторые моменты из произведения:

«Елена наскоро окончила свой скромный обед… У нее в кармане лежало давно ожидаемое письмо из России, только что переданное ей старым седым часовщиком, который получал на свое имя всю ее заграничную корреспонденцию, и она горела нетерпением передать драгоценное послание своему другу Андрею…».

Далее Кравчинский описывает, как Андрей и Елена проявляют химический текст конспиративного послания:

«Он тщательно расправил письмо и, обмакнув в склянку… кисточку, несколько раз провел ею по лежащей перед ним странице. Черные строчки, написанные обыкновенными чернилами, быстро исчезли, как бы растворяясь в едкой жидкости; на мгновение бумага осталась совершенно белой. Потом в ней что-то ожило и задвигалось; из сокровенных ее недр появились… буквы… Обыкновенное письмо прерывалось кое-где длинными шифрованными местами, содержавшими, очевидно, особенно важные известия. Шифр служил гарантией на тот случай, если полиция обнаружит особую подозрительность и не довольствуясь чтением письма, употребит химические средства для исследования скрытого содержания. Сначала шифрованные места попадались только изредка…, но мало-помалу эти кучки цифр густели все более и более, пока, наконец, посередине третьей страницы они не превратились в целый лес, как в таблице логарифмов, без всяких знаков препинания…

- Вот вам Андрей, приятное времяпрепровождение! – сказала Елена, указывая на количество шифра…

Он терпеть не мог заниматься разбором шифрованных писем и часто говорил, что это для него своего рода телесное наказание.

- Я отвык от этой работы. Напишите мне, пожалуйста, ключ, чтобы освежить память.

Она сейчас же исполнила его просьбу, и, вооружившись каждый листком бумаги, они терпеливо уселись за работу. Это была нелегкая задача. Жорж пользовался двойным шифром, употреблявшимся организацией; первоначальные цифры письма нужно было при помощи ключа превратить в новый ряд цифр, а те, в свою очередь, превращались через посредство другого ключа уже прямо в слова. Это давало возможность употреблять много различных знаков для обозначения каждой отдельной буквы азбуки и делало шифр недоступным для самых проницательных экспертов. Но если в шифрованном письме попадалась какая-нибудь ошибка, оно оставалось иногда загадкой даже для того, кому было адресовано…

Андрей выписывал букву за буквой добытые результаты… Лена продолжала диктовать:

- Пять, три.

- Семь девять, - вторил Андрей, ища в ключе соответствующие буквы.

- Скорее! – нетерпеливо сказала Лена. – Вы разве не видите, что это «А»?

Через несколько минут перед ними… стояла фраза: «Борис недавно арестован…» (139).

Я прошу извинения у читателя за столь обширную цитату. Но она очень содержательна. Здесь мы видим и уже легендарную нелюбовь писателя к шифрованной переписке, о которой писал его друг П. Кропоткин. Наглядно представлена вся техника нелегальной переписки подпольщиков – подставные адреса, симпатические чернила и шифры. Роман Кравчинского получил самое широкое распространение в канун нового революционного подъема и, несомненно, играл некоторую воспитательную роль в конспиративном образовании начинающих русских революционеров.

Анализ же двойной системы С. Кравчинского указывает, что первый ключ – есть некая квадратная система по типу шифров, широко представленных в период «хождения в народ». Фразы героев (пять – три, семь – девять) – это координаты букв в квадратной ключевой табличке.

Вторая же система – один из вариантов многоалфавитного периодического шифра. Только при таком способе переписки сбой в одной букве текста приводил к полному непониманию всего остального. Это «ахиллесова пята» гамбеттовских систем, являющаяся настоящим бичом всех поколений русских подпольщиков.

В другой части своего замечательного романа Кравчинский вновь возвращается к моменту работы Андрея Кожухова над зашифровкой конспиративного письма:

«Он вздохнул и решительно уселся за работу. На несколько часов он переселился в мир чисел, нашептывая цифры, совещаясь с ключом, делая разные исчисления…» (140).

Последняя фраза о «разных исчислениях» может говорить о «сокращенном гамбеттовском ключе Златопольского». Но возможна и иная система. В ней к каждому двузначному числу квадратного шифра последовательно прибавлялась цифра из определенного числового ключа. С такими методами шифрования мы столкнемся в следующих главах нашего исследования. А пока обратимся к другой важнейшей сфере нелегальной переписки революционеров – методам укрытия их шифрованных текстов. В этой области народники также заложили свои прочные традиции.

Глава десятая
Стеганография и народники

Под современным термином «стеганография» понимается набор способов сокрытия самого факта передачи конспиративного сообщения. Для революционеров России эта наука стала неотъемлемой частью их подпольного существования. Методы стеганографии были самые разнообразные и глубоко связанные с мировой историей.

Так, наиболее известным способом являлась разметка нужных букв сообщения в печатных строках какой-либо книги. Первое упоминание об этом мы находим в мемуарах Льва Тихомирова, относящиеся к 1872 году. Тогда чайковцы пытались воспользоваться для переписки с арестованными товарищами книгами, в которых иглой накалывались буквы так, чтобы образовывались нужные слова (141).

То же рекомендовал своим товарищам участник процесса 50-ти Георгий Зданович (ноябрь 1875 года):

«… Подчеркивать слегка некоторые буквы (стараться надо как можно реже, чтобы не было заметно) – на странице 2 – 3 буквы» (142).

Лев Гартман в октябре 1880 года из лондонской эмиграции писал народовольцам в Россию:

«В случае больших писем, присылайте лучше под копеечной бандеролью брошюрку, книжку, где, начиная с 5 или 11 страницы, отмечайте буквы (раскидывая на пространстве) карандашом под ними. И читать легче, и шифра не надо и посылать без труда и риска» (143).

Здесь, положим, Гартман сильно заблуждался. Шифр был совершенно необходим. Отметим попутно, что буквенный гамбеттовский ключ народников как нельзя лучше подходил для подобного метода переписки и наверняка использовался.

Между тем широчайшее применение этого способа общения среди русского подполья берет свое начало от древнегреческого полководца Энея, который в одной из своих книг дал описание способа расстановки точек под буквами маскировочного текста. Прекрасно о «точечном методе» были осведомлены и российские жандармы.

Другой вид стеганографии – запрятывание писем в корешках и обложках пересылаемых книг – тоже практиковался еще народниками. Так С. Ширяев просил товарищей переслать письмо его жене, заделав его в книгу (ноябрь 1880 года).

А из воспоминаний Л. Дейча и переписки тех лет известно, что группы «Черный передел» и «Освобождение труда» для своей связи с Россией широко использовали тот же способ. Целые брошюры революционеры прятали в корешках невинных на первый взгляд изданий.

Еще один метод находим в материалах процесса 50-ти. Цитируем:

«Письмо, начинающееся словами «Милая Анюта»… заключает в себе изливание тоски по поводу разлуки с любимой женщиной. Между тем… оказалось, что под некоторыми буквами проставлены цифры, совокупность же всех цифр составило письмо, шифрованное по отобранному в Иванове шифру «Эй, Фомич…»» (144).

Сергей Нечаев же в конце 1860-х годов практиковал записи цифровых шифров под видом различных математических подсчетов или же коммерческих счетов.

Однако наиболее ходовым во все времена российского подполья оставалось использование революционерами всевозможных симпатических чернил. Колоритно и иронично о первых подобных опытах писал еще член «Земли и Воли» 1860-х годов Лонгин Пантелеев:

«В конце беседы господин с пенсне вошел в некоторые конспиративные детали и между прочим сообщил рецепт химических чернил для переписки. «Его дал Маццини!» Если ссылкой на знаменитого заговорщика он хотел в финале усугубить эффект, то сильно ошибся. «Да это всякий аптекарь может посоветовать» – подумал я…»» (145).

Перед нами сцена инструктажа молодых революционеров одним из их руководителей Александром Слепцовым. Упомянутый Маццини – выдающийся итальянский революционер Джузеппе Мадзини (1805 – 1872 гг.).

Очень широко химическая переписка применялась и народниками 1870-х годов. В материалах их судебных процессов есть на этот счет немало сведений. Так, Николай Теплов переписывался с петербургским кружком «артиллеристов» «раствором соли и цифровым шифром» (146). Имеется в виду самый обычный водный раствор поваренной соли, следы от которого проявлялись элементарным нагреванием.

А содержащийся под стражей Феофан Лермонтов сообщал товарищам на волю, что он «пишет лимоном и проявляет на огне» (147). Лермонтов проходил по делу 193-х, но ему не суждено было выйти из тюрьмы. Вскоре после суда он в ней умер.

В материалах процесса 50-ти указано, что в бумагах Николая Цвилинева обнаружено письмо: «На этих листочках замечены следы письма, вытравленного, по всей вероятности, лимоном, почему эти листочки были положены под горячий утюг, от действия которого текст письма выступил» (148).

«Лимонные чернила» имели в российском подполье наиболее массовое употребление. Очевидно, что с лимонами в России ХIХ века не было проблем ни на воле, ни в тюрьме! Даже из Петропавловской крепости Мария Коленкина сообщала землевольцам, что «мы будем изображатьчкцацыр». По ключу «Максим Грек» шифр нетрудно прочесть: «мы будем изображатьлимоном» (149).

Любопытны воспоминания Николая Виташевского о его отсидке в одном из российских тюремных централов:

«Кроме обыкновенных чернил, мы пользовались в экстренных случаях для переписки и «химическими» – молоком. Если исписанную молоком бумажку слегка потереть пеплом сожженной бумаги, то написанное проступает» (150).

В связи с приведенным рецептом Виташевского обратимся в век XVIII-й. Историк Н. Я. Эйдельман указал, что летом 1797 года великая княгиня Елизавета Алексеевна (жена будущего императора Александра I) в переписке со своей матерью использовала молоко и советовала родным:

«Вместо того чтобы держать письмо над огнем, можно так же посыпать его угольным порошком; это делает видимым написанное и таким образом можно писать с обеих сторон» (151).

Однако и этот метод брал свое начало в глубокой древности. Еще римский поэт Овидий (43 до н.э. – 18 н.э.) рекомендовал влюбленным способ тайнописи молоком, выявляемой посыпанием бумаги сажей. После сдувания сажи на бумаге остаются ее мельчайшие частицы, прилипшие к тем местам, где были буквы, написанные молоком.

Следовательно и в данном случае революционеры шли по проторенной дорожке. Все эти простые рецепты их «химии» (соль, лимон, молоко) проявлялись нагреванием и были, конечно, малонадежны. Поэтому среди народников сравнительно рано стали практиковаться другие составы. По материалам процесса 193-х цитируем:

«По обыску, произведенного в квартире Стронского… было отобрано полученное им… письмо, написанное особыми чернилами, выходящими на бумаге лишь при смачивании их раствором азотной кислоты» (152).

Имя Николая Стронского уже встречалось на страницах нашей книги – его документы попали в шифрованные списки землевольцев-народовольцев. Но сам революционер безвременно скончался в тюрьме. Более мы ничего не знаем об используемых им химических чернилах – рецепт их утерян. Но ясно, что мысль революционеров уже начала работать над изобретением более сложных составов.

Между прочим подпольщики очень редко использовали термин «симпатические чернила», называя их химическими». Однако такие случаи все же имеются. Из откровенных показаний юнкера Ларионова о деятельности «Киевской коммуны» известно, что в ней «были условлены шифры… и рецепты симпатических чернил» (153).

Создание в 1876 году такой сугубо конспиративной организации как «Земля и Воля», а затем и «Народная Воля», потребовали от конспираторов разработки иных, более стойких химических чернил. О том, что землевольцы использовали в своей повседневной деятельности сложные симпатические составы, говорит, к примеру, уже цитированный нами документ о попытке задержать в Чернигове Александра Михайлова (лето 1879 года). Тогда в оставленных в гостиничном номере вещах исчезнувшего «Безменова» жандармы обнаружили какие-то порошки и склянки с химикалиями. Очевидно, что речь шла о материалах для приготовления химических чернил или средств их проявления. Но что же здесь имелось в виду конкретно? Ответ на этот вопрос получим из других полицейских документов.

В октябре 1880 года начальник Киевского ГЖУ Новицкий доложил в Департамент полиции об аресте в Киеве руководителей «Южнорусского рабочего союза» Елизаветы Ковальской и Николая Щедрина, скрывавшихся под паспортами супругов Лесковых. При них, в частности, были захвачены «письма, между строками которых написаны шифры, образовавшиеся от намазания письма хлористым железом» (154).

Упомянутые в документе Е. Ковальская и Н. Щедрин ранее входили в землевольческую организацию, а затем влились в отколовшийся «Черный передел».

Далее обратимся к воспоминаниям петербургского секретаря «Черного передела» Ольги Булановой (Трубниковой):

«Мы получили объемистое письмо от Дейча и с вечера долго сидели, раскрашивая полуторахлористым железом промежутки между строчками и расшифровывая появляющиеся там знаки» (155).

Время действия описываемых событий – конец 1881 года.

В 1884 году при разгроме киевских народовольцев (Шебалин, Караулов и др.) был арестован некий А. Борисович. Позже его опознали как одного из членов «Народной Воли» Николая Мартынова. Из обвинительного акта киевского процесса 12-ти народовольцев можно узнать, что у « Борисовича» был изъят пузырек с полуторахлористым железом, а у Шебалина нашли шифрованную переписку, восстановленную составом желтого цвета (156). Кроме того были обнаружены письма неустановленных революционеров, на коих, как сказано в полицейских протоколах, «между строками виднеются полосы от раствора полуторахлористого железа».

Таким образом, полиция уже с 1880 года (а, скорее всего, и ранее) превосходно знала, что проявителем химической переписки народников является полуторапроцентный раствор хлористого железа. Повсеместно при арестах революционеров у них обнаруживали упомянутый реактив. Дело дошло до того, что с середины 1880-х годов даже все письма заключенных в царских тюрьмах стали проверяться полуторахлористым железом на предмет обнаружения в них химического текста. Например, Лев Дейч в июне 1885 года отправил из Томска письмо, которое затем цензором было смазано крест-накрест раствором этого реактива (157).

Итак – проявитель «химии» народовольцев и чернопередельцев теперь известен. А в качестве самих химических чернил служил раствор желтой соли. Из энциклопедии:

Желтая или кровещелочная соль или синь-кали, или железисто-синеродистыйкалий. Ж. соль служит источником получения всех других синеродистых соединений и имеет самые различные применения, а потому получается заводским путем. Наибольшие количества добываемой разными способами Ж. кровяной соли употребляются для приготовления берлинской лазури; кроме того, значительные количества ее расходуют в красильном деле и для получения цианистого калия (158).

Это химическое вещество тоже неоднократно обнаруживалось при аресте революционеров. Однако их трактовка полицией уводит нас совсем в другую сторону.

Самое первое упоминание встречается в материалах процесса 16 народовольцев. В декабре 1879 года у задержанного Сергея Мартыновского был захвачен чемодан, содержащий «небесную канцелярию» народовольцев. Среди обнаруженных улик находим:

«п. 3 Склянка, оклеенная фольгою, с простою пробкой, заключающая в себе синеродистый кали…

п. 5 Маленькая баночка темного стекла с деревянною пробкою, заключающая в себе синеродистый кали…

Из переименованных веществ, значащиеся под №№ 3 и 5 – сильные яды» (159).

Возможно, что жандармы не догадывались об истинном предназначении химикатов. Но они были обнаружены вместе с материалами «паспортного бюро». Однако тема использования синеродистого калия в процессе фабрикации паспортов даже не поднимается и однозначно говорится о нем как о сильнейшем яде. Для суда над террористами это еще одна весомая улика. Но ни один из осужденных даже не пытается оправдаться. Рецепт химической переписки – строжайший секрет их организации. И ее интересы ставились народовольцами выше собственной безопасности.

Первого марта 1881 года студент Рысаков кинул бомбу в экипаж проезжающего по Петербургу Александра II. Взрыв. Рысаков тут же схвачен. Следующая бомба Гриневицкого убивает императора. И потрясенный Рысаков начинает давать озлобленным жандармам самые откровенные показания. В них он указывает, что при нем «обнаружен железисто-синеродистый калий для добывания берлинской лазури». Принимавший участие в задержании террориста фельдшер Горохов (случайный свидетель покушения) показал, что в карманах террориста им были «обнаружены завернутые в маленькую бумажку несколько кристаллов, темных, с синеватым отливом, …из железистых препаратов» (160).

Однако в материалах следствия не дается объяснения предназначения синеродистого калия. Возможно, Рысаков планировал применить его в качестве яда на случай ареста, однако не успел им воспользоваться. Но так же вероятно, что химикат имел среди террористов двойное назначение – и как химические чернила, и как яд на самый крайний случай.

В декабре 1881 года в Одессу прибыл лейтенант Буцевич для организации местного военного кружка «Народной Воли». Его руководителем стал Болеслав Крайский. Из жандармских дознаний известно, что «уезжая из Одессы Буцевич показал Крайскому употребление шифра, снабдил его цианистым кали и пригласил писать о делах кружка» (161).

Здесь, несомненно, содержится подтасовка истинных фактов, сделанных полицией. Речь, вероятно, идет о синеродистом калии. Но жандармам куда важнее указать в протоколах наличие у Крайского сильнейшего яда. Ведь речь шла о страшных террористах.

Тот же самый случай мы наблюдаем и в другой части Российской империи. В сентябре 1882 года разгрому подверглась военная народовольческая группа в финском Гельсингфорсе (ныне Хельсинки). Организовал ее Николай Рогачев, а возглавил Павел Сикорский. В протоколах его обыска жандармы указывают целых две банки, наполненных кристаллическими соединениями калия. И здесь говорится о нем как о сильнейшем яде. Интересно, что в эту группу входила юная Лидия Книпович – впоследствии известнейшая большевичка. За недоказанностью вины ее тогда передали на поруки отцу (162).

В феврале 1883 года в Харькове была арестована давно разыскиваемая Вера Фигнер. При задержании она попыталась съесть маленькую записку, молниеносно выхваченную из портмоне. Но жандармы решили, что революционерка приняла яд. Вера Николаевна, вспоминая через много лет этот трагический для нее день, писала:

«Кусочки желтого калия, хранившиеся в портмоне как химические чернила, были приняты за смертоносный цианистый калий» (163).

Свидетельство Фигнер подтверждает, что Александр Буцевич снабдил Б. Крайского в Одессе все-таки синеродистым калием. Впрочем, из перехваченной переписки карийских политкаторжан нам известно, что вели они ее именно цианкалием. При этом рекомендовалось перед написанием письма смачивать пустые страницы молоком. Однако использование цианидов как химических чернил было весьма небезопасно и вряд ли получило широкое распростронение.

Итак, во всех перечисленных случаях синеродистый калий и его производные фигурируют в материалах полиции как яд. Но это не тот момент, когда жандармы за деревьями не видели леса. Они прекрасно понимали истинное предназначение синеватых кристаллов. Но сознательно приписывали народовольцам более тяжкие улики.

Знали жандармы о методах ведения химической переписки в среде российского подполья и от своих информаторов. Так, арестованный осенью 1884 года Петр Якубович сообщил, что химическая переписка велась им желтой солью (она же – синеродистый калий). Но научил его подобному рецепту никто иной, как Сергей Дегаев – после ареста Фигнер он фактически встал во главе российских народовольцев. Одновременно он был личным агентом инспектора Судейкина (164).

Таким образом, на протяжении значительного отрезка времени мы имели возможность проследить историю использования желтой соли и полуторахлористого железа в конспиративной переписке народников. Однако ни в одном документе эти два вещества никогда не фигурируют вместе. И возникает неизбежный вопрос – почему мы объединили их в общую группу? Ответ можно найти в одной из революционных брошюр за 1902 год, принадлежащей перу известного социал-демократа (а ранее – народовольца) Владимира Акимова. Она носит заглавие «О шифрах», однако описывает не только их. Подробнейшим образом революционер разобрал в ней и методы химической переписки российского подполья. Акимов пояснил, что наиболее надежным ее средством являются чернила, реагирующие только на определенный химический состав. И далее он пишет, что самым известным (!) способом является метод написания писем синеродистым кали, растворенным в малой дозе воды. Проявлялись чернила полуторахлористым железом (165).

Круг замыкается. Именно брошюра В. Акимова расставляет все по своим местам. Впервые в жандармские хроники желтая соль попала в 1879 году – в период образования «Народной Воли». Но вряд ли стоит сомневаться, что этот рецепт начал практиковаться еще в «Земле и Воле». Ведь впоследствии его одновременно использовали оба крыла расколовшейся организации.

Писали революционеры свои послания не только в письмах, но и между строк книг, журналов и даже газет. Так, Яков Стефанович в сношениях с Львом Дейчем использовал номера газеты «Московские новости», где химией наносил свои криптограммы. В конце каждого подобного письма ставилось слово «конец» для обозначения полного окончания химического текста. Это слово присутствует в большинстве народовольческих писем, которые сумели скопировать жандармы.

Рецептом «желтой соли» народовольческая «химия отнюдь не исчерпывалась. Тот же Стефанович, будучи на Карийской каторге, втайне от товарищей вел дневник, делая записи крахмалом между строк легального журнала. Знал об этом только Л. Дейч. (166). Но и этот способ стеганографии получил свое начало с незапамятных времен. Еще китайский император Цин Шихуанди (249--206 гг. до н. э.) использовал для своих тайных писем густой рисовый отвар (содержащий крахмал), который после высыхания написанных иероглифов не оставлял никаких видимых следов. Если такое письмо слегка смачивали слабым спиртовым раствором йода (или отваром водорослей), то появлялись синие надписи.

Остается открытым вопрос с романом С. Кравчинского «Андрей Кожухов». Как мы помним, в нем дано описание момента проявления революционерами химического письма. При этом от «проявителя» исчезал сам легальный маскировочный текст. При всей принципиальной возможности, этот факт исторически мало достоверен. Все сохранившиеся подлинные письма революционеров носят на себе следы химической обработки. Но в них присутствуют одновременно два текста: внешний и конспиративный (укажем здесь послания Льва Гартмана и Веры Фигнер).

Кроме химической «пары» полуторахлористого железа и желтой соли очевидно были и другие способы. Но именно этот метод приобрел наибольшую популярность. Однако в дальнейшем он исчерпал себя. Слишком хорошо известный полиции, он скорее вел к обнаружению тайной переписки, чем к ее сохранению. Новым поколениям российских революционеров приходилось идти дальше своим собственным путем.

Глава одиннадцатая
Промежуточные итоги

К середине 80-х годов XIX века стало вполне очевидно, что в противостоянии революционеров и правительства России первые потерпели сокрушающее поражение. Революционное народничество оказалось разбито. И взрыв 1 марта 1881 года только ускорил этот процесс, привнес в среду подпольщиков смятение и разочарование. Царский режим, наоборот, после нескольких месяцев страха и колебания сплотился перед лицом террористической опасности. Оставшиеся на свободе немногочисленные народовольцы искали выход в эмиграции. Наступала жестокая реакция…

В разные годы истории России потомки по-разному относились к деятельности «Народной Воли». Но остается фактом, что эта организация явилась мощнейшим катализатором последующего бурного роста революционного движения страны. Многое можно поставить в заслугу народовольцам. Они создали эффективную боевую организацию со строгой конспирацией и централизацией. Практически все видные народовольцы являлись профессиональными революционерами и годами находились на нелегальном положении. Разработанные ими правила личной безопасности (конспирации) стали неотъемлемой частью деятельности последующих революционных обществ.

Народовольцы применили все основные способы конспиративной переписки и в этой сфере не стояли на месте. За короткий срок от периода «хождения в народ» до покушения на Александра II ими были реализованы все важнейшие системы шифров революционного подполья. В частности, они творчески развили идею шифра Виженера, создав его несколько оригинальных вариантов. А сокращенный гамбеттовский шифр Льва Златопольского стал визитной карточкой российского подпольщика. Первоначально используемая буквенная запись криптограмм постепенно трансформировалась в цифровую. Значительный шаг был сделан в разработке симпатических чернил для химической переписки. Все это разительно отличалось от деятельности революционеров предыдущего периода.

Существует огромная литература по истории народничества и народовольчества. Между тем, она очень мало дает читателю представления об истинных методах ведения революционной переписки. Даже наоборот. Зачастую подобная литература уводит читателя в сторону от правильных ответов. Вот краткая цитата из книги Т. А. Соболевой «Тайнопись в истории России». Монография эта просто замечательна, тем огорчительнее выглядят некоторые ошибки автора:

«Уже члены организации «Народная Воля» применяли так называемый «тюремный шифр» – вариант «шифра Полибия», – обошедший все тюрьмы… Народовольцы стали пользоваться и книжным шифром… Вообще конспирация и конспиративная переписка (тайнописью – химией, шифром) были у революционеров в ранний период на достаточно высоком уровне…» (167).

Здесь, что ни предложение, то или неточность, или ошибка. Главной заслугой народовольцев являлось совершенствование многоалфавитного шифра Виженера и различных квадратных систем. Книжные же ключи не играли в их подпольной практике никакой видной роли. А были они впервые применены русскими революционерами еще в 1860-х годах.

С вершины наших современных криптографических понятий шифры XIX века кажутся простыми и наивными. Но здесь не надо заблуждаться и передергивать факты. Всегда и везде процессы разработки шифров и методов их взлома (дешифрования) шли параллельно. То одна, то другая наука поочередно выходили вперед. Это полностью касается и революционных шифров. Успехи жандармских криптоаналитиков заставляли подпольщиков все более совершенствовать их традиционные системы криптографии. Впоследствии отказ от некоторых из них привел к массовому распространению книжных шифров. Но случилось это уже в другую революционную эпоху, и нет нужды приписывать народовольцам чужие заслуги.

Остается фактом, что вплоть до полного разгрома «Народной Воли» и даже значительно позже в среде русских революционеров доминирующее положение занимали так называемые «искусственные системы шифров», ключи которых были привязаны к определенным словам или фразам. Среди них обращают на себя внимание гамбеттовские системы шифрования. К сожалению, при большом числе народнических и народовольческих мемуаров, очень мало места в них революционеры отвели этому самому «гамбетту». Среди таких авторов можно перечислить только Сергея Ковалика, Веру Фигнер и Михаила Ашенбреннера. Но и они не дали нам никаких подробностей. Почему?

Во-первых, следует сделать поправку на время написания этих воспоминаний. Все они появились в ходе революции 1905 года или немногим позже. В тот период не надо было никому объяснять, что представляет из себя гамбеттовский ключ. Борьба с правительством у революционеров была в самом разгаре.

После революции 1917 года и прихода к власти большевиков ситуация осталась примерно та же. Но определяющую роль начали играть идеологические факторы. Уже с середины 1930-х годов деятельность «Народной Воли» стала предаваться все большему забвению. Ветераны организации вынуждены были замолчать или подвергнуться репрессиям. В стране широкой волной разливалась борьба с террористами и диверсантами, шли непрерывные политические процессы над старыми революционерами. И одно упоминание о народовольческом терроре могло вызвать нежелательные для власти ассоциации.

Однако в советский период шифры народовольческого подполья все же нашли своего публикатора. Если мы обратимся к известной энциклопедии братьев Гранат, то в ее 49-ом томе найдем обширную статью о шифрах. Вышел указанный том уже после революции. Поэтому энциклопедия прямо утверждала: «Шифр сыграл немалую роль в истории русского революционного движения». И это воистину так. В каком бы месте мы не коснулись революционного прошлого – обязательно столкнемся с теми или иными шифрами и криптограммами.

Но самое замечательное – это три системы шифрования, описание которых дает энциклопедия.

Во-первых – это метод перестановок – известный уже нам «шифр нигилистов». Во-вторых – «шифр Виженера». И - в-третьих – «книжный шифр». Все три системы имели самое прямое отношение к конспиративной переписке революционеров в разные эпохи. Трудно назвать это случайностью. И чтобы понять это, углубимся в биографию одного из редакторов и основателей энциклопедии Александра Наумовича Гранат.

В 1879 году он принимал непосредственное участие в харьковском народовольческом кружке Теллалова-Глушкова. После разгрома кружка Гранат долгое время находился под негласным надзором полиции, а одно время и под гласным. Связи его с революционерами не прекращались. С 1892 по 1933 годы он руководил популярной энциклопедией.

Не стоит сомневаться, что бывшему народнику были хорошо известны шифры подполья. И совпадение криптографических систем в энциклопедии с практикой российских революционеров показательно и вряд ли может быть случайным. Автором статьи из 49 тома мог быть не обязательно сам А. Н. Гранат, но его косвенное влияние отрицать так же трудно. Одним словом, в момент издания в 1932 году «Архива «Земли и Воли» и «Народной Воли»», основной шифр этих организаций был уже опубликован в советской печати.

На этом стоит подвести черту в рассмотрении шифров народнического и народовольческого подполья. Уже к середине 1880-х годов некогда грозная организация террористов перестала существовать. В период 1880 – 1890 годов было подвергнуто казни 17 народовольцев и 106 человек осуждено на продолжительные каторжные сроки. Такого кровопускания «Народная Воля» выдержать не смогла. Да и сама идея изменить общественный строй при помощи убийства императора и его ближайших сановников оказалась совершенно несостоятельной. Это был акт отчаяния и террористов ждал неизбежный разгром. Конечно, попытки продолжить революционный террор не прекращались – например, группами А. Ульянова или С. Гинсбург. Но молодые революционеры, мечтавшие возродить некогда мощную боевую организацию, не имели для этого твердых убеждений, конспиративного опыта, прочных традиций.

Разумеется не все шифры народовольцев получили здесь свое описание. Об этом говорит последующая революционная эпоха. Именно тогда был издан ряд брошюр, посвященных подпольным шифрам. Часть из них, несомненно, брала начало в 1880-х годах. Но это только теория. Практических примеров использования этих шифров в рассмотренный нами период мы не находим.

Народовольчество было разбито. Подавляющее большинство активных революционеров отправилось на эшафот, каторгу, ссылку или скрылось в эмиграции.

Но память об этих отважных первопроходцах политической революционной борьбы не могла исчезнуть вместе с ними. И молодые поколения всегда помнили о своих предшественниках. Весь их богатый опыт брался на вооружение и получал дальнейшее развитие в новых исторических условиях России. 

<< предыдущий раздел | вернуться в оглавление | следующий раздел >>
★ 2019. ПолитАзбука - книги, журналы, статьи