☆ПолитАзбука


Часть третья
Ленинское крыло РСДРП


Глава первая
Владимир Ильич Ленин как зеркало русской революции

Коротка и до последних мгновений
Нам известна жизнь Ульянова.
Но долгую жизнь товарища Ленина
Надо писать и описывать заново.

Эти замечательные строки поэта Владимира Маяковского ничуть не потеряли сегодня своего значения. Казалось бы о Ленине мы знаем все! Однако многое в его жизни предстоит переосмыслить вновь. Отношение к этому политическому деятелю России всегда было очень конъюнктурное. В конечном счете, у каждого из нас есть свое собственное мнение о нем. Все зависит от политического момента, личного благополучия, образования, социальной принадлежности, воспитания, возраста … Самые разные причины влияют на наше отношение к основателю Советского государства.

А.В. Синельников «Шифры и революционеры России»
Теперь ясно, что большинство представлений Ленина о ходе исторического процесса не подтвердились. Это правда. Но в чем ему никто и никогда не отказывал, так это в его организаторских качествах. Даже после всех «разоблачений» вождя мирового пролетариата в этом никто не усомнился. Может быть, Г. Плеханов, Ю. Мартов, П. Струве, А. Потресов, М. Туган-Барановский, А. Богданов глубже понимали марксизм… Но ни один из этих блестящих умов России не смог стать государственным деятелем масштаба В. Ленина.

Задача не в том, чтобы объяснить мир, а в том, чтобы его изменить… Эту мысль Карла Маркса только Ленин сумел реально осуществить на практике. И в этом его величие, его трагизм и загадка. Проходят годы, десятилетия. Но интерес к этому человеку вряд ли потускнеет. К сожалению в нашем не стабильном обществе и отношение к Ленину адекватное. Но обязательно наступит момент, когда улягутся политические бури, и Россия спокойно сможет оценить свою непростую историю. Это будет нескоро. Но время это придет обязательно. И сегодня мы не должны растерять знания о нашем прошлом, которые были приобретены несколькими поколениями историков.

Начиная с 1920-х годов в стране были затрачены колоссальные интеллектуальные и материальные усилия по поиску новых данных о жизни и политической деятельности Владимира Ленина. Государство не жалело на это средств. Историки и исследователи «перелопачивали» отечественные и зарубежные архивы, делая параллельно другие любопытные находки. Упорство и энтузиазм оказались не напрасными. Если вдуматься, то станет очевидным – Владимир Ильич Ульянов (Ленин) является единственным и уникальным политиком России, о котором мы знаем максимально много – и плохого, и хорошего.

Сразу после его смерти был создан специальный Институт Ленина – прообраз будущего института Марксизма-Ленинизма. Каждая уцелевшая бумажка, вышедшая из-под пера вождя, бережно сохранена, каждое слово его зафиксировано. Десятки воспоминаний о нем его товарищей, учеников, политических противников и совершенно посторонних людей ныне опубликованы… Все это представляет из себя такую «кашу», которую очень непросто переварить. И наша проблема восприятия Ленина состоит в том, что его лакированный (или же наоборот – чересчур очерненный) портрет мало соответствует тем документам, которые так тщательно берег в своих бронированных сейфах Центральный партийный архив при институте Марксизма-Ленинизма.

Это противоречие с годами неминуемо сгладится, и только тогда мы сможем по заслугам оценить труд скромных историков, архивистов, исследователей сохранивших эти документы. Они прекрасно понимали их взрывную силу. Но зажатые десятками инструкций, опекаемые компетентными органами, являясь носителями важнейших партийных тайн, ученые, тем не менее, при малейшей возможности публиковали ленинские материалы. Пусть обставлялось все часто пустопорожней политической трескотней. Но это были правила игры прошедших десятилетий, и по-другому вести себя было немыслимо. Благодаря усилиям историков мы располагаем ныне целым рядом уникальнейших изданий документов по деятельности Ленина, руководимых им партийных учреждений, его соратников и даже его врагов.

Особенно это все касается ранней истории Коммунистической партии Советского Союза (КПСС). Период этот очерчен десятилетием 1895 – 1905 годов: временем вступления молодого Владимира Ульянова в активную революционную деятельность и эпохой Первой русской революции. Видный большевик П. Лепешинский назвал упомянутое десятилетие самым красочным за весь его немалый подпольный период жизни революционера. Под такими словами могли бы подписаться десятки и десятки других большевиков. И, очевидно, сам Ленин. Это была их молодость, время подпольной романтики, время создания их партии, эпоха несбывшихся надежд и горьких разочарований.

Подпишемся под этими словами и мы. Даже сейчас, через сто лет после тех событий, история создания РСДРП и ее первых шагов воспринимается не иначе, как лихо закрученный захватывающий политический детектив. И как у каждого детектива в нем немало тайн. Одна из них – большевистские шифры. Здесь мы имеем совершенно уникальную возможность шаг за шагом проследить всю историю «партийной криптографии». И сделать это не только на основе революционных мемуаров (кстати, сведений о шифрах в них удивительно мало), а на материалах гораздо более интересных и, главное, обширных – тщательно сохраненных и опубликованных письмах самого Ленина и его соратников.

К столетию со дня рождения Ленина в Центральном партийном архиве при институте Марксизма-Ленинизма (ЦПА – так и будем его в дальнейшем называть, хотя ныне он имеет совсем другое название (1)) был задуман и начал реализовываться грандиозный издательский проект. Из архивов института и других государственных документальных хранилищ (в первую очередь ЦГАОР – Центральный государственный архив Октябрьской Революции – с 1991 года Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ)) были извлечены, тщательно изучены и опубликованы в хронологическом порядке все сохранившиеся фонды переписки большевистских организаций РСДРП. К юбилею Ленина в 1969 – 1970 годах вышел трехтомник «Переписки редакции газеты «Искра»», а затем на протяжении следующих двадцати лет том за томом выходили очередные сборники. Тираж их при этом значительно колебался (от 35 тысяч первых книг до 5 тысяч последней). В перспективе публикаторы издания планировали дойти до 1917 года – последнего в подпольной деятельности большевизма. Но жизнь внесла свои коррективы. Работа над каждым сборником документов требовала огромной предварительной черновой работы. И занимала по два – четыре года. Реально подготовители «Переписки» вышли только на осень 1905 года, фактически завершив «самое красочное десятилетие» русского революционного движения. Дальше продолжения не было.

В 1991 году Советский Союз, основанный когда-то Лениным, перестал существовать. И ученые не успели даже издать готовый к печати последний том, включающий переписку революционеров за октябрь-декабрь 1905 года (впрочем, криптографические тексты в нем полностью отсутствуют). Указанный сборник так и остался в виде второй корректуры в архивах ЦПА. В России началась новая демократическая эпоха…

Тем не менее подготовителям этой серии документов удалось главное. Теперь мы имеем возможность сами изучать все многочисленные большевистские криптограммы, которые с большой тщательностью воспроизвели архивисты. Таких писем сотни. К большинству из них удалось подобрать соответствующие шифрключи, некоторые до конца расшифровать. Но около трех десятков криптограмм так до сих пор и не разобрано, не подобран целый ряд ключей к прочитанным шифрам. Это обстоятельство дает возможность включиться и другим исследователям в расшифровку переписки революционеров – занятие поучительное и захватывающее.

Публикация всех томов «Переписки Ленина и руководимых им учреждений…» осуществлялась группой известных советских архивистов – Владлена Николаевича Степанова, Зои Николаевны Тихоновой (оба представляли ЦПА) и Клары Георгиевны Ляшенко (сотрудница ЦГАОР). Конечно, в разные годы им помогали другие специалисты. Но именно эти три историка вынесли за двадцать лет всю тяжесть издания от начала до конца. Лучшие годы их жизни были отданы этому выдающемуся «проекту». И просто невозможно здесь не помянуть их добрым словом. Особенно стоит выделить В. Н. Степанова. Он был бессменным руководителем группы подготовителей, одним из постоянных редакторов сборника и удачливым дешифровщиком многих ранее не разобранных криптограмм большевиков. Всего Степанову удалось прочесть 35 писем искровского периода и 18 последующего большевистского (2). Правда, значительная часть их оказались «закрыта» одинаковыми шифрключами.

Кроме указанных сборников «Переписки» на протяжении десятилетий в разных журналах и книгах были опубликованы ряд других важнейших документов. Большинство из них увидели свет благодаря все тому же В. Н. Степанову. Таким образом, в течение многих лет после Октябрьской революции советскими историками закладывался фундамент настоящего исследования. Публикуя революционные криптограммы, архивисты преследовали совершенно конкретные цели. В 1980 году группа подготовителей «Переписки» высказались на эту тему:

З. Н. Тихонова – «Нерасшифрованные части писем остаются в тексте, давая возможность специалистам провести дополнительные попытки к их прочтению».

К. Г. Ляшенко – «При передаче текста писем впервые воспроизведен цифровой шифр… Это дает материал для исследователей, которые, возможно, заинтересуются способами шифровки и сумеют расшифровать строки писем, оставшиеся непрочтенными» (3).

Но, как не странно, за годы, прошедшие после издания первых томов «Переписки», так никто серьезно и не занялся этим вопросом. Только один из исследователей – московский историк Юрий Стефанович Уральский – попытался осветить искровский период большевистской партии. Но попытку эту следует признать не совсем удачной. В 1988 году вышла его монография «Пароль: «От Петрова»», посвященная постановке конспирации в искровской организации. Книга явилась одним из последних крупных исследований организации «Искра» за весь советский период. Изобилие серьезных ошибок в рассмотрении шифров революционеров дает наглядное представление об уровне проработки криптографической темы в официальной исторической литературе конца 1980-х годов – кануна новой российской эпохи.

Таким образом, даже шифрпереписка искровцев не нашла своего достойного исследователя среди сотен официальных историков КПСС. И своей книгой я надеюсь, наконец, прояснить этот важный вопрос истории Российской социал-демократической партии. Так получилось, что еще ничего не зная о пожеланиях Тихоновой и Ляшенко из 1980 года, автор именно с этого момента вплотную приступил к разбору опубликованных историками большевистских криптограмм. И эта книга – итог многолетних исканий, находок и размышлений.

Партийными историками непрерывный процесс создания и развития РСДРП был искусственно поделен на этапы согласно периодизации, сделанной еще самим Лениным. Отдельно изучались и различные годы жизни вождя. Большинство историков специализировалось на своей узкой выбранной теме: Петербургский «Союз борьбы», сибирская ссылка, издание газеты «Искра», второй и третий съезды РСДРП и т.п. Конечно, это имело свой смысл, но только не в нашем случае. При изучении такой темы, как шифры революционеров требуется рассмотрение документов в комплексе. И выбор для исследования периода эпохи Первой русской революции обусловлен не только тем, что публикация «Переписки» хронологически оборвалась 1905 годом. Нет! Просто все эти годы связаны для революционеров неразрывной цепью событий, общими историческими персонажами, едиными шифрами.

Изданная переписка подпольщиков за все эти годы представляет из себя фактически одно целое. И в этом огромная историческая ценность издания. Исследователи получили возможность день за днем проследить всю сложность внутреннего развития РСДРП, взглянуть на происходившие события глазами самих революционеров в момент их свершения, а не десятилетиями спустя. Поэтому публикация «Переписки» являлась уникальнейшим случаем не только в истории политических партий России, но и во всей мировой практике. И очень жаль, что это замечательное издание со временем становится все менее и менее доступным и известным. На его страницах мы встречаем не только деятелей большевизма (в современном понимании фракционного деления РСДРП), но и Плеханова, Мартова, Потресова, Богданова, Троцкого и других менее крупных революционеров, бывших в свое время правоверными искровцами и большевиками. И изучение шифров революционеров по материалам томов «Переписки» дает нам возможность прояснить взгляды этого круга лиц на проблемы шифробеспечения созданных ими впоследствии своих собственных фракций в рамках единой РСДРП. А это представляется важным для дальнейшего изучения существующих архивов других ветвей социал-демократической партии.

В материалах «Переписки» приводится громадное число различных ключей к шифрам подполья (главным образом, стихотворных). Но я в своем исследовании буду обращаться к ним минимально. В первую очередь нас интересуют ключи к реальным шифрфрагментам сохранившейся и опубликованной переписки. А они-то, как не печально, зачастую не нашли своего отражения в дошедших до нас документах. Поэтому, эта часть книги, как и две предыдущих, максимально насыщена новой, впервые вводимой в научный оборот, информацией. И при отсутствии в тексте ссылок на литературные источники надо понимать, что их нет вовсе. А приводимые исторические данные прямо получены на основе непосредственного изучения революционных криптограмм.

Глава вторая
«Союз борьбы» и сибирская ссылка
1893 – 1900 годы

31 августа 1893 года в столицу Российской империи из провинциальной Самары прибыл никому не известный начинающий адвокат Владимир Ильич Ульянов. Полицейский чиновник, зафиксировав этот факт негласного надзора, никак не мог предположить, что составленный им документ о регистрации совершенно заурядного события, через двадцать лет будет извлечен из старых архивов и войдет в историю современной России.

Да и сам Владимир Ульянов вряд ли мог знать свою грандиозную судьбу. Но уже тогда он решил, что станет профессиональным революционером. Политическая история страны насчитывает тысячи имен, но только ему, Ульянову, суждено было стать главным ниспровергателем самодержавия и основателем нового государства. На это потребовалось всего двадцать пять лет…

Владимир Ульянов бывал в Петербурге и раньше. Здесь он окончил экстерном университет, здесь похоронил любимую сестру Ольгу. Здесь еще свежи были воспоминания о казни в мае 1887 года его родного брата Александра – героя второго первого марта России.

Но сейчас Владимир прибыл в столицу надолго. Еще будучи в Самаре он решил для себя все теоретические вопросы и знал главное – только создание марксистской партии могло вывести российское революционное движение на новые рельсы своего развития. Через два года за Ульяновым захлопнется дверь одиночной камеры. А пока он не предвидел даже этого…

Почти сразу Ульянов сошелся с небольшим кружком студентов-технологов – осколком разгромленных немногим раньше марксистских кружков Петербурга. Это была типичная для столицы группка молодежи, исповедующая входящие в моду социал-демократические взгляды. Кружок, главным образом, занимался пропагандистской работой среди рабочих Петербурга. И усилиями его лидера Степана Радченко был сильно озабочен конспирацией. В. Ульянов очень скоро стал для кружковцев ближайшим товарищем и руководителем. Существуют десятки свидетельств современников о петербургском периоде Ульянова-Ленина, о его роли в марксистском подполье столицы. Для нас интересны, например, следующие фрагменты воспоминаний будущей жены Ульянова Надежды Крупской:

«Из всей нашей группы Владимир Ильич лучше всех был подкован по части конспирации: он знал проходные дворы, умел великолепно надувать шпиков, обучал нас, как писать химией в книгах, как писать точками, ставить условные знаки, придумывал всякие клички. Вообще у него чувствовалась хорошая народовольческая выучка. Недаром он с таким уважением говорил о старом народовольце Михайлове, получившем за свою конспиративную выдержку кличку «Дворник»» (4).

Действительно, Владимир Ульянов очень рано стал интересоваться вопросами революционной конспирации. Уже в Самаре он завел тесные знакомства с проживающей там колонией бывших народников и народовольцев. Из воспоминаний сестры Ленина Анны Ульяновой-Елизаровой:

А.В. Синельников «Шифры и революционеры России»
«Чаще других видался Владимир Ильич… с супругами Ливановыми, представляющими собой типичных народовольцев, очень цельных и идейных… Умея брать отовсюду лучшее, Владимир Ильич не только оспаривал воззрения Ливанова и других народовольцев, – он впитывал от них революционные навыки, с интересом выслушивал и запоминал рассказы о приемах революционной борьбы, о методах конспирации, об условиях тюремного сидения, о сношениях оттуда; слушал рассказы о процессах народников и народовольцев» (5).

Александр Иванович Ливанов и его жена Виктория Юлиановна Виттен были в прошлом известными революционерами. Ливанов судился по процессу 193-х пропагандистов, а Виттен привлекалась в 1878 году по делу вооруженного сопротивления при аресте Ивана Ковальского в Одессе. Супругам было, что вспомнить за годы своей бурной молодости. Ливанов отбыл восьмилетнюю каторгу и в конце 1880-х годов прибыл с женой в Самару прямо из сибирской ссылки. Он был чутким, деликатным человеком, любил и умел общаться с молодежью и, очевидно, многими своими знаниями подпольного существования Владимир Ульянов был обязан именно Ливанову и его супруге.

Ясно также, что и о применяющихся в революционной среде системах шифрования уже тогда Ульянов имел четкое представление. Ведь они были неотъемлемой частью конспиративной науки. И конечно, речь шла, в первую очередь, о квадратных и гамбеттовских шифрах, как самых ходовых в народовольческой среде. Разумеется, это только предположение, но по-другому быть просто не могло.

Зная очень много о петербургском периоде жизни Владимира Ульянова, о деятельности его нелегального кружка, мы, к сожалению, абсолютно ничего не можем сказать о действующих среди кружковцев шифрах. А они были! Так, в январе 1894 года «технологи» познакомились с Сергеем Шестерниным, работавшим в то время городским судьей в Иваново-Вознесенске. Много позже последний вспоминал:

«В результате моих бесед с членами кружка было установлено, что я буду связывающим звеном между питерским кружком и ивановцами. Кружковцы дали мне шифр для сношения с ними…» (6).

Итак, Шестернин пишет, что уже в 1894 году получил шифр от кружка технологов. Но такой важный и обстоятельный мемуарист, как Михаил Сильвин и супруга Ленина Надежда Крупская оставили совсем другие воспоминания. По их словам, только к весне 1895 года, перед отъездом В. Ульянова за границу, кружковцы всерьез занялись изучением существующих методов конспиративной переписки. В начале апреля Ленин провел совещание петербургской марксистской группы. Оно происходило на квартире Сильвина в Царском Селе. Лишь тогда среди «технологов» вплотную встал вопрос об усилении конспирации. Послушаем самого Сильвина:

«У меня съехались товарищи, и Владимир Ильич… наметил дальнейший план работы и разделение функций между нами на случай ареста… Владимир Ильич особо настаивал на соблюдении элементарных правил конспирации… Он учил писать молоком между строчек, точками в книгах… Все… сообщили здесь данные о своих связях… Надежда Константиновна, уже тогда выполнявшая главную работу… по секретной части, тут же наскоро зашифровала все это» (7).

Слова Сильвина подтверждает и Крупская:

«Чуть не целый день просидели над обсуждением того, какие связи надо сохранить. Владимир Ильич учил шифровать. Почти полкниги исшифровали. Увы, потом я не смогла разобрать этой первой коллективной шифровки» (8).

Очевидно, что воспоминания Шестернина с одной стороны, и Сильвина с Крупской с другой хронологически плохо стыкуются. Так же ясно, что петербургский кружок технологов не представлял в 1893 – 1894 годах четкой революционной структуры, как, впрочем, и все другие марксистские группы столицы. Неясна так же роль Степана Радченко. В воспоминаниях социал-демократов он остался образцовым подпольщиком, хранителем революционных традиций. Но конспиративным образованием товарищей занялся В.Ульянов и почему-то только через полтора года после вступления в кружок. Вообще, воспоминания – вещь очень не надежная, часто тенденциозная (особенно в отношении самого Ленина!) и обращаться к ним следует лишь при отсутствии других свидетельств. Здесь именно такой случай. Абсолютно ничего мы не найдем о действующих шифрах группы Радченко-Ульянова ни в мемуарах, ни в полицейских документах, ни в многочисленных исторических исследованиях на всем протяжении ХХ века. А между тем здесь есть, что сказать. Но предварительно осветим более подробно петербургское социал-демократическое подполье начала 1890-х годов.

Весной 1892 года произошел полицейский разгром крупной группы Михаила Бруснева. Но и после этого крушения в столице остались нетронутыми несколько разрозненных марксистских кружков, которые, не сливаясь друг с другом, продолжали действовать и соприкасаться. Помимо кружка технологов речь идет о группах Юлия Цедербаума (Мартова), Константина Тахтарева и Иллариона Чернышева.

Петербургские марксисты испытывали на себе огромное идейное влияние группы «Освобождение труда». Летом 1892 года с Плехановым установил первые связи Александр Потресов, близкий к так называемым «легальным марксистам» (Петр Струве и Михаил Туган-Барановский). Легальный марксизм входил в те годы в большую моду и Владимир Ульянов очень близко общался с членами кружка Струве, понимая всю важность союза с ним для борьбы с идейным влиянием народничества.

Через виленских социал-демократов в Петербург начала регулярно поступать нелегальная марксистская литература, издаваемая заграничным «Союзом русских социал-демократов».

Петербургские кружки постепенно подошли в своем развитии к новой неизбежной стадии. Уже к началу 1895 года стала очевидной настоятельная задача объединения их в единую крупную организацию. Владимир Ульянов, к этому времени признанный лидер узкого кружка технологов, вполне понимал свою роль в этом объединительном процессе. Но другие кружки еще мало видели в нем своего будущего вождя. Видимо тогда Владимир Ильич понял, что для продолжения успешной «революционной карьеры» ему требуется личный контакт с группой «Освобождение труда» и непосредственно с Г. Плехановым. Решение о поездке в Швейцарию совпало с дискуссией, развернутой виленскими социал-демократами, о соотношении агитации и пропаганды среди рабочих. В феврале 1895 года в Петербурге состоялось совещание руководителей кружков столицы, Москвы, Киева и Вильно. На этой встрече была подтверждена необходимость незамедлительного прямого контакта с Плехановым и его группой. Вообще говоря такая связь уже существовала. В Берлине находилась транспортная группа Исайя Айзенштадта и Вильгельма Бухгольца, тесно связанная с П. Аксельродом и виленскими марксистскими кружками. С Вильно же имели прочные контакты петербуржцы – главным образом, через членов группы Ю. Цедербаума. С Плехановым теснейшим образом общались и легальные марксисты в лице А. Потресова.

Но все эти взаимоотношения с заграничным кумиром В. Ульянова шли через посредников и никак его не устраивали. Пришла пора личного выхода молодого революционера непосредственно на идейных основоположенников русского марксизма.

Из полицейского донесения от 27 мая 1895 года:

«Брат казненного государственного преступника Александра Ульянова… стоит во главе кружка, занимающегося пропагандой среди рабочих, и в интересах этого кружка, для приобретения революционных связей, 25 минувшего апреля выбыл за границу» (9).

Владимир Ульянов ехал на встречу с Георгием Плехановым. Его влияние на начинающего марксиста было огромным. Он воспитывался на его трудах. Позднее, в 1900 году, в своих известных заметках «Как чуть не потухла «Искра»» Ленин написал:

«Никогда, никогда в моей жизни я не относился ни к одному человеку с таким искренним уважением и почтением». В багаже Владимира Ульянова наверняка лежала книга некоего Н. Бельтова «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю». Под этим псевдонимом и ученым названием скрывалась выдающаяся работа Плеханова, незадолго до этого вышедшая в Петербурге. Бывший товарищ Ленина А. Потресов (а позднее его непримиримый идеологический противник) в 1927 году оставил воспоминания, очень важные для нас. Он познакомился с молодым Ульяновым во время рождественских каникул 94-95 годов XIX столетия на одной из сходок марксистов Петербурга. Цитируем:

«На собрании, о котором идет речь, Ленин реферировал о литературно-политических новинках того дня, о первых легально напечатанных в самой России и ставших для всех доступными марксистских изданиях. За несколько месяцев перед тем вышла книга П. Струве… А чуть ли не за несколько дней до занимающего нас собрания мне удалось выпустить в свет, под псевдонимом Бельтова, книгу Плеханова, …давшую огромный, решительный толчок распространению марксизма в России. Ленин, вскользь чрезвычайно хвалебно отозвавшись о книге Плеханова-Бельтова, с тем большей энергией… направил свою критику против Струве» (10).

В 1923 году Потресов точно указал дату выхода книги Плеханова. В письме к Николаю Мещерякову, старому марксисту и историку, он вспомнил, что «Н. Бельтов… был сдан в цензуру 22 декабря 1894 года – в последний присутственный день перед праздниками и, стало быть, вышел в продажу 29 декабря 1894 года» (11).

А.В. Синельников «Шифры и революционеры России»
Итак, практически сразу после публикации труда Плеханова Владимир Ульянов с ним познакомился. До нас дошло множество свидетельств о влиянии книги Бельтова-Плеханова на современников. Вот только одно из них. Близкий к группе «Освобождение труда» марксист Сергей Ганелин писал Павлу Аксельроду в том же 1895 году:

«По моему мнению, Бельтов принес, наконец, из горы Синая десять заповедей Маркса и вручил их русской молодежи. А по дороге такой комментарий к ним написал, что в остальном мире эта книжка займет одно из первых мест. Предста ляю себе, как русские марксисты обрадовались этой книжке» (12).

Чувства Ганелина вполне мог разделить и В. Ульянов. Много позже, когда его дороги с Плехановым окончательно разойдутся, он напишет, что на этой книге «воспитывалось целое поколение русских марксистов» (13).

А тогда, весной 1895 года, скорый поезд мчал его в Женеву. Владимиру Ульянову только-только исполнилось 25 лет, а Георгию Плеханову было всего 39! Но его молодежь уже считала стариком. Ведь за спиной Георгия Валентиновича стояла целая эпоха революционной борьбы. Ученик ехал на встречу с учителем. С группой «Освобождение труда» будущий ЛЕНИН связывал тогда всю свою дальнейшую судьбу революционера.

К чести Владимира Ульянова, он произвел выдающееся впечатление на Плеханова. Сейчас некоторые публицисты склонны преуменьшать эффект от встречи двух марксистов. Но вот отрывок из письма Георгия Плеханова к его жене:

«Приехал сюда молодой товарищ, очень умный, образованный и даром слова одаренный. Какое счастье, что в нашем революционном движении имеются такие молодые люди!».

Ульянов и Плеханов имели тогда несколько встреч. Они проходили в Женеве, но чаще в горном местечке Ормони. Тогда же там оказался А. Потресов, приехавший к Плеханову договариваться о планах издания в Петербурге новой книги. Разговоры были больше теоретическими. Практическими делами в группе «Освобождение труда» ведал Павел Аксельрод, проживающий в Цюрихе. И после женевских встреч Владимир Ильич выехал к нему. В своих воспоминаниях Аксельрод более-менее подробно изложил обстоятельства встречи с молодым Лениным весной 1895 года:

«Был май, стояла прекрасная погода. Мы целыми днями гуляли и... все время беседовали о волновавших нас обоих вопросах. И я должен сказать, что эти беседы с Ульяновым были для меня истинным праздником. Я… вспоминаю о них как об одном из самых радостных, самых светлых моментов в жизни группы «Освобождение труда»… С появлением на нашем горизонте Ульянова у нас завязались, наконец более или менее правильные сношения с Россией» (14).

Трудно поверить, что эти слова написаны в годы непримиримого противостояния Ленина и Аксельрода. Но это именно так.

Обговорив в Цюрихе все практические вопросы о способах дальнейших сношений (и за границей, и в России), получив нужные явки, Ульянов выехал в Париж. Затем его путь пролег в Берлин. Все лето 1895 года Владимир Ильич провел за рубежом. Но очень важно заметить, что он больше не вернется в Цюрих до самого своего отъезда в Россию. И только тонкая нить переписки будет его связывать с Павлом Аксельродом. Поэтому нет причин сомневаться, что тогда же, в мае 1895 года, между Аксельродом и Лениным был условлен шифр. Но об этом чуть позже…

Среди интересных заграничных встреч петербургского марксиста отметим его свидание в Берлине с Исайем Айзенштадтом и Вильгельмом Бухгольцем. Первый был одним из основателей и руководителей социал-демократических кружков в Вильно. В сентябре 1894 года он появился в Берлине и установил оттуда прочные связи с группой «Освобождение труда». Айзенштадт создал транспортную сеть для контрабанды через германскую границу марксистской литературы и являлся берлинским представителем виленского подполья в только что образованном заграничном «Союзе русских социал-демократов». Весной 1895 года для работы по нелегальному транспорту им был привлечен эмигрант Бухгольц. Забегая вперед, добавим, что в августе 1895 года Айзенштадт вернулся в Россию, вручив все свои полномочия последнему . До осени 1897 года Бухгольц оставался главным связывающим звеном между группой Плеханова и российским подпольем. А затем передал конспиративные дела видному виленскому марксисту Цемаху Копельзону.

Бухгольц и Айзенштадт оставили свои воспоминания о встрече с Лениным в Берлине летом 1895 года. Собеседники договорились о транспортировке нелегальщины в Петербург, о линиях и способе связи. Между прочим, Бухгольц и Ульянов были старыми знакомыми еще по Самаре. Тем проще им было понимать друг друга. Тогда же Владимир Ильич познакомил берлинцев со способом прессования и превращения в переплетный картон подлежащих к тайному перевозу литературных материалов:

«Листы таковой литературы или писем (только писанных тушью), по этому рецепту соединяются особым клеем, накладываются один на другой до определенной толщины, обкладываются снаружи подходящей бумагой; в таком виде прессуются и сушатся, после чего получается обычный на вид картон, не навлекающий ничьего подозрения; когда же спрятанную в этом картоне литературу нужно возвращать в первобытное состояние, то картон кладут в теплую воду и осторожно разнимают на составные части» (15).

Как мы помним, способ запрятывания литературы и писем в корешки и обложки книг был хорошо известен еще предыдущему революционному поколению. В частности, им широко пользовалась группа «Освобождение труда». Но методы заделки были разными и все время продолжали совершенствоваться. Сохранились два письма Ленина к Аксельроду за ноябрь 1895 года, где Владимир Ильич развивает ту же тему:

1. «Писать надо китайской тушью. Лучше, если прибавить маленький кристаллик хромпика (K 2Cr 2O 7): тогда не смоется. Бумагу брать потоньше…».

2. «Необходимо употреблять очень жидкий клейстер: не более чайной ложки крахмала (и притом картофельного, а не пшеничного, который слишком крепок) на стакан воды. Только для верхнего листа и цветной бумаги нужен обыкновенный (хороший) клейстер, а бумага держится хорошо, под влиянием пресса, и при самом жидком клейстере. Во всяком случае, способ годен, и его следует практиковать» (16).

Надеюсь читатели простят автора за избыточные технические подробности. Но мне кажется, что эти факты придают тем минувшим десятилетиям свой колорит. Указанный Владимиром Ульяновым хромпик представляет из себя кристаллы красного цвета и известен в химии как исходный материал для всех других соединений хрома. В XIX веке это вещество широко применялось как окислитель в процессе фабричного крашения тканей и в фотомеханических способах печатания изображений. Поэтому хромпик был тогда вполне доступным для подпольщиков химикатом.

Способ расклеивания подобной «посылки» мы находим в одном из писем Надежды Крупской от 1901 года:

«Переплет надо опустить в теплую воду, и когда он станет расслаиваться, начать отделять листы, подставляя под кран с кипящей водой, надо только не спешить. Отделенные таким образом листы вытереть губкой, чтобы снять клей, потом дать высохнуть и сыроватыми положить под пресс» (17).

По сравнению со старыми, хорошо известными жандармам способами переписки (химия или точки в буквах), метод заделки писем в картон, безусловно, был гораздо более надежен, и революционеры высоко ценили его. Конечно, он был громоздок, трудоемок, требовал определенных материальных затрат, но гарантировал хорошую конспирацию. И молодой В. Ульянов свою революционную деятельность начал именно с этого надежного способа переписки с эмиграцией.

Ленин провел за границей четыре месяца и многое успел сделать. Он установил прочные связи с группой «Освобождение труда», договорился о транспортировке нелегальной литературы из Берлина в Петербург через Вильно, провел удачные переговоры об издании сборника «Работник» (на основе присылаемых в Женеву материалов), увлеченно работал в заграничных библиотеках. В конце концов Владимир Ильич просто занимался лечением своего катара желудка, что являлось его официальной причиной поездки за рубеж. В обратном направлении Ульянов пересек российскую границу 7 сентября 1895 года. Настроение было превосходное. Единственное, что волновало – пограничная таможня. В его багаже в чемодане с двойным дном находилась нелегальщина, заделанная в Берлине. Это была первая и последняя попытка контрабанды, выполненная лично будущим вождем мирового пролетариата. Больше он так никогда не рисковал, но все сошло отлично. При самом тщательном досмотре двойное дно обнаружено не было, о чем жандармы составили специальный документ. Судя по купленному билету, из Вержболово Ульянов направился в Вильно, но на этом его следы полицией были утеряны (18). Виленские товарищи помогли петербуржцу успешно скрыться от наблюдения.

Только 29 сентября 1895 года Владимир Ульянов вновь объявился в Санкт-Петербурге и факт этот зафиксирован в полицейских архивах. Успех от заграничного вояжа был полный. Кружок технологов вступил в непосредственную связь с группой «Освобождение труда» и «с помощью этой связи не замедлил расширить круг своих русских знакомств» – так оценивал результат поездки Ульянова его ближайший товарищ по кружку Глеб Кржижановский. Особенно важны были (по словам А. Елизаровой-Ульяновой) установившиеся «совсем близкие, дружественные» контакты с П. Аксельродом.

Владимир Ильич вернулся в столицу России по окончании традиционного для Петербурга летнего «мертвого сезона». По обыкновению в эти месяцы революционная деятельность замирала. Студенты разъезжались по домам, господа переселялись на загородные дачи, оставленные без руководства рабочие кружки прекращали свои занятия. Тем активнее с наступлением осени возобновлялась революционная работа. Окрыленный успехом, Владимир Ульянов в октябре 1895 года прямо ставит среди марксистов вопрос о слиянии петербургских кружков в единую централизованную организацию. Что и происходит фактически – группа Цедербаума объединилась с кружком Ульянова. На собрании, состоявшемся на квартире Степана и Любови Радченко, окончательно оформилась общегородская социал-демократическая организация. Был выбран руководящий центр (Ленин, Цедербаум, Кржижановский, Старков и Ванеев), утверждены районные группы, охватывающие весь Петербург, наладились тесные контакты с группой «Молодых народовольцев», к этому времени все более тяготевших к марксистам. Еще летом 1895 года Надежда Крупская через Лидию Книпович связалась с Лахтинской типографией народовольцев, что открывало реальную возможность постановки своей марксистской газеты. Так был создан знаменитый «Союз борьбы за освобождение рабочего класса», ставший примером и призывом к действию для социал-демократов других российских городов.

В начале ноября 1895 года Владимир Ульянов написал свое первое с момента пересечения русской границы письмо в Цюрих – к Павлу Аксельроду. Оно хорошо знакомо историкам и печаталось во всех изданиях сочинений Ленина. Письмо было частично перекрыто цифровым шифром, но вот он почему-то никогда не публиковался. История его обнаружения следующая.

В 1920 году был создан известный в свое время «Истпарт» – научная организация по изучению истории коммунистической партии. С 1922 года его сотрудниками начался активный поиск за границей уцелевших партийных документов. В Германии в это время проживал видный большевик А. Шаповалов, фактически представляющий там интересы «Истпарта». Весной 1922 года произошла его встреча со студентом-медиком Г. Вязьменским. Последний состоял хранителем меньшевистского «Архива русской революции», находящегося в Берлине. Только в декабре Шаповалову наконец удалось посетить упомянутый архив, где он, в частности, обнаружил давно разыскиваемую историками первую книгу Ленина «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов» (издана в 1894 году на гектографе кружком технологов). Шаповалов срочно связался с Москвой, и к нему на помощь выехал официальный сотрудник «Истпарта» Н. Ангарский (Клестов). Ему-то и посчастливилось найти среди множества бумаг «Архива русской революции» два письма Ленина к Аксельроду за ноябрь 1895 года. Осенью 1923 года Институт Ленина при ЦК РКП (б) выпустил свой «Бюллетень № 1», где на страницах 9 – 12 были опубликованы обширные отрывки и фотография третьей страницы первого из писем Ленина. Именно оно заключало в себе цифровые криптограммы. И при подготовке рукописи к печати историкам удалось разобрать все зашифрованные места.

С тех пор письмо неоднократно издавалось, широко цитируется, но ни в каких публикациях мы не найдем сами шифрфрагменты из этого редчайшего документа. Можно только адресовать интересующихся читателей к статье историка Г. М. Дейча «Два из пяти тысяч» в журнале «Наука и жизнь», где приведена вполне разборчивая фотокопия первой и третьей страниц ленинского послания (19).

Впрочем, упомянутое нами письмо (вернее, его копия) выставлялось ранее в некоторых ленинских музеях – например, в Ленинграде. Так что в ознакомлении с криптограммой непреодолимых преград у историков не было.

Приведем теперь выдержки из этого письма, чтобы потом прояснить его загадки. В скобках рядом с цифровым шифром дана соответствующая дешифровка:

«Вы, наверное, ругаете меня за опоздание. Были некоторые уважительные причины. Буду рассказывать по порядку. Был прежде всего в 5/1 2/2 3/8 1/1 4/1 [ Вил/ь/не ]. Беседовал с публикой о сборнике…

Далее. Был в 3/1 1/2 3/3 3/4 6/3 2/7 [Москве ]. Никого не видал… Там были громадные погромы…

Потом был в 1/2 5/3 2/7 9/4 1/3 5/1 8/3 3/6 9/10 2/7 5/1 8/3 [ Орехове-Зуеве ]…

Мне не нравится адрес в Цюрихе. Не можете ли достать другой – не в Швейцарии, а в Германии. Это было бы гораздо лучше и безопаснее. Далее. Посылая нам ответ – книжку по технологии, адрес 11/6 2/2 1/4 2/7 5/3, 3/5 3/8 4/1 2/1 3/3 3/5 1/1 1/5 5/3 1/2 5/1 3/3 2/1 2/2 [пробел – А.С.] 5/8 9/10 1/15 9/10 1/1 1/1 3/2 2/2 [пробел – А.С.] 5/5 5/4 5/1 1/2 1/5, 1/7 2/2 2/3 2/2 6/7 2/7 3/3 2/1 5/4 7/10. 3/8 5/4 6/1 1/2 5/3 5/4 1/4 1/3 5/3 2/2 7/10. 1/15 1/2 3/3 11/6 1/2 1/5 2/2 1/1 9/10, 5/6 9/10 9/11 2/2 1/1 3/3 2/1 1/2 3/1 9/10 [ Питер. Александровски/й/ чугунный завод, химическая лаборатория, господину Лучинскому] – прибавьте, если будет место, другой материал… Отвечайте поскорее, чтоб мы знали о том, что сей способ годен.

Передайте поляку адрес для личной явки. Желательно поскорее, так как нуждаемся в транспорте. Адрес: город тот же, 1/4 2/7 1/7 1/1 1/2 2/9 1/2 1/15 2/2 6/7 2/7 3/3 2/1 2/2 [пробел – А.С.] 2/2 1/1 3/3 1/4 2/2 1/4 9/10 1/4, 3/3 1/4 9/10 1/5 2/7 1/1 1/4 [пробел – А.С.] 3/1 2/2 1/7 3/5 2/2 3/8 [пробел – А.С.] 3/8 2/7 1/2 1/1 1/4 5/2 2/7 5/1 2/2 9/10 [пробел – А.С.] 3/6 5/4 2/1 3/8 5/4 1/5 1/1 3/2 2/2 [ Технологически/й/ институт, студент Михаил Леонтьевич Закладный ]. Спросить Иванова.

Далее. Такая просьба: нам крайне нужна краска… Нельзя ли как-нибудь доставить? … Пожалуйста, подумайте об этом или поручите подумать вашим «практикам». Кстати, вы просили прямо к ним обращаться. Тогда сообщите:

1) знают ли они наш способ и ключ;

2) знают ли, от кого идут эти письма… Ваш…» (20).

На письме есть пометка Ленина – « Ключ тот же, которым мы пользовались ». Понятно, что еще до ноября 1895 года шифр активно использовался в переписке Владимира Ульянова и Павла Аксельрода. Очевидно, это была заграничная переписка. О том, что она существовала, подтверждают и мемуары Аксельрода, вспомнившего, что Ленин переписывался с ним из Берлина (21). Но самих этих писем в распоряжении историков нет. Ясно так же, что из Петербурга в Цюрих (и обратно) письма шли в склеенном виде. Возможно, что данное послание было отправлено В. Ульяновым вместе с материалами для сборника «Работник». М. Сильвин указывал, что рукописи для сборника превращались в картон, в который переплеталась какая-нибудь нейтральная книга. Она и отправлялась по заранее условленному подставному адресу за границу (22).

Этим способом отправки и объясняется, очевидно, очень хорошее состояние ленинского письма к Аксельроду, выполненного четким почерком самого Владимира Ильича. Между прочим это первое известное, шифрованное самим Лениным, письмо.

А.В. Синельников «Шифры и революционеры России»

3. Фотокопия письма В. Ульянова к П. Аксельроду за ноябрь 1895 года.

Таких документов вообще сохранилось очень мало. Так что здесь мы имеем редчайший случай получить некоторые сведения о криптографическом опыте Владимира Ульянова. Наблюдение за его криптограммой приводит нас к любопытным выводам. Оказывается на заре своей революционной молодости он не был тем опытным конспиратором-шифровальщиком, каким его восторженно рисуют современники.

Одним из грубейших нарушений правил шифрования является обозначение одинаковых букв одинаковыми шифрзнаками. Это дает возможность криптоаналитику вскрыть текст на простом подсчете частоты встречаемости тех или иных букв текста. В этом смысле криптограмма Ульянова выглядит неутешительно. Из общего числа 149 криптознаков дробь «2/2» встречается 17 раз (соответствует букве «И»); дроби «1/1» и «1/2» – по 11 раз каждая (буквы «Н», «О»); дробь «2/7» – 10 раз (буква «Е»); дробь «3/3» – 9 раз (буква «С»); дробь «9/10» – 8 раз (буква «У»)… А это почти 50% всех шифрсимволов. Кроме того, при шифровке Ульянов вынужденно делал естественные разрывы между словами, отметив их пробелами и знаками препинания. Он передавал Аксельроду адреса и боялся, что их неправильно разберут. Но это еще больше увеличивало шансы нежелательной дешифровки жандармами.

Разумеется, в этих нарушениях очевидных правил криптографии нет ничего обидного и странного для начинающего подпольщика, каким в те годы был Владимир Ульянов. Для приобретения подобного навыка нужна обширная практика, которой ему не хватало. Но когда в конце 1980-х годов я изложил свое мнение некоторым историкам партии, то получил от них настоящую отповедь в «формальном отношении» к историческим фактам. А между тем, если заглянуть на несколько лет вперед (в годы «Искры»), то мы без труда обнаружим множество подобных эпизодов в биографиях очень заслуженных революционеров. Так, секретарь редакции «Искры» Надежда Крупская неоднократно поправляла своих корреспондентов:

1. Октябрь 1901 года – Александру Богданову:

«Ваше письмо прочитали, не зная ключа, не употребляйте для одной и той же буквы одних и тех же знаков» (23);

2. Июнь 1902 года – Глебу Кржижановскому:

«Вы шифруете очень плохо, постоянно употребляете одни и те же знаки, жандармам прочитать такое письмо нет ничего легче» (24);

3. Декабрь 1902 года – Дмитрию Ульянову:

«Не шифруйте иначе, как целыми фразами, иначе очень легко раскрыть ключ» (25).

Подобных примеров можно привести немало, и воспринимаются они вполне нормально. Но в отношении В. И. Ленина даже предположить такое уже было нельзя. Этот двойной стандарт подхода к рядовым партийцам и к их вождю сейчас вызывает только улыбку, но в советскую эпоху за такие «обвинения» вполне можно было поплатиться «карьерой». Возможно именно поэтому шифр из письма Ленина предпочитали широко не афишировать и не публиковать. Зачем было провоцировать неудобные вопросы у дотошных читателей?

О разделении же шифруемых слов здесь стоит поговорить более подробно. Сплошная шифровка текста нередко приводила к невозможности его правильного разбора. Особенно это касалось адресов и фамилий. Так, при всем опыте Надежды Крупской, она еще в августе 1901 года рекомендовала искровцу Левику Гальперину:

«Адреса пишите, разделяя слова, а то не понять, где имя, где город, где улица» (26).

За всю российскую революционную историю подпольщики так и не стали использовать специальные обозначения для знаков пробела, препинания и цифр, как это принято в современной криптографии. Отчасти это связано с практикуемыми ими способами шифрования, хотя, например, для гамбеттовских шифров это было сделать довольно просто. Стоило только ввести в типовой шифралфавит дополнительные цифрообозначения для нужных знаков. Примечательно, что и рассмотренный нами ранее жандармский шифр имеет те же самые недостатки. Так что проблема, с которой в конце XIX века столкнулся молодой Ульянов, не была правильно решена в течение нескольких подпольных десятилетий. Никаких рекомендаций на этот счет мы не найдем и в книгах Акимова и Розенталя. Но все это только объяснение, а не оправдание нестойкого шифра Ленина из его письма к Аксельроду.

Я так и не знаю каким путем историкам 20-х годов удалось разобрать криптограмму. Обнаруженное в начале 1923 года, письмо уже осенью было опубликовано. Ключ к шифру могла дать Крупская (сам Ленин в это время был тяжело болен). Возможно, что прочли письмо аналитическим путем. Во всяком случае, на подлиннике документа разбор криптограммы отсутствует. Так или иначе, я не смог получить ответ на этот важный вопрос даже от сотрудников ЦПА (В. Н. Степанов).

Оставалось определить ключ к шифру самостоятельно. В конечном счете, это удалось, но ушло на поиски двадцать лет…

Когда-то очень давно, когда я был еще школьником, в мои руки попал упомянутый выше журнал «Наука и жизнь» за 1972 год – в нем я впервые обнаружил фотокопию письма молодого Ленина. Наверное, с этого момента и началось мое увлечение революционной криптографией. И толчок, полученный в далекие семидесятые, вылился сегодня в написание книги… Шифр вождя завораживал, но все мои многолетние попытки обнаружить ключ к нему терпели фиаско. Были перепробованы сотни стихотворений (ведь историки традиционно считали, что искровские шифры были большей частью стихотворные, а значит и более ранние – тоже!), но ничего не получалось. Я расположил известные буквы шифртекста по квадратной табличке и сумел восстановить две фразы ключевого текста: « Но отд(о)х(нем) » (из первой строки) и « Мы сказ(а)л(и )» (из третьей).

Здесь можно было только благодарить Владимира Ильича за его криптографические ошибки. И вот однажды я взял в руки книгу Г. В. Плеханова «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю», изданную в 1949 году и приобретенную, по случаю, у букинистов. И вдруг все годы раздумий вылились в очевидный теперь вопрос – а почему именно стихи? А может разгадка в книге Плеханова?! Я начал быстро просматривать в ней страницу за страницей, ища в них ключевые слова. После пятого или шестого обнаружения фразы «мы сказали» (что само по себе показывало верность моих предположений), я на странице 107-ой набрел, наконец, на строки, вобравшие в себя все известные мне буквы из криптограммы Ленина! В том числе и вторую фразу: «Но отдохнем»… Ключ был найден. Но у меня было издание 1949 года. Революционеры в выборе ключевых книжных страниц всегда тяготели к круглым цифрам. Простые пропорциональные подсчеты привели меня к выводу, что в издании 1895 года ключом к шифру, вероятно, была страница 100. И какова оказалась моя радость, когда позже в найденном первом издании книги Бельтова-Плеханова я получил полное подтверждение своим догадкам!

Я так подробно описываю этот случай не только потому, что он до сих пор волнует меня. Данный поиск дает общее представление о методах обнаружения ключей к другим подобным шифрам. Книжные системы революционеров одни из самых сложных в практике исследователей. Но тем интереснее работа над ними.

Итак, ключ к шифру Владимира Ульянова стал, наконец, известен. Все мгновенно сошлось в одной точке – и издание книги Бельтова, и колоссальный интерес к ней русских марксистов, и поездка Ленина к Плеханову и Аксельроду…

Александр Потресов сумел издать легендарный труд Плеханова на рубеже 1894/1895 года тиражом в 2 000 экземпляров. Вышла книга в момент смены царствования. В конце октября 1894 года умер Александр III и на престол взошел последний российский самодержец Николай II. Неразберихой, царящей тогда, видимо, и объясняется, почему книга никому неведомого Н. Бельтова беспрепятственно прошла предварительную цензуру (27).

А.В. Синельников «Шифры и революционеры России»

4. Сотая страница книги Г. Плеханова (Бельтова),
непосредственно являющаяся ключом к шифру П. Аксельрода и В. Ульянова.

Зададимся теперь вопросом – кто был инициатором установления ключа к шифру между Петербургом и Цюрихом? Между прочим это вообще первый дошедший до нас случай применения книжного шифра революционерами. Конечно они использовались подпольщиками и раньше, но крайне редко, и нам не известны другие примеры. Мне кажется (учитывая недостаточный опыт молодого Ульянова), что при встрече в Цюрихе книжный шифр предложил Павел Борисович Аксельрод. А вот саму книгу для шифра вполне мог указать Владимир Ильич. Дело происходило за границей, где вообще русских изданий явно не хватало. А книга Плеханова имелась у обоих цюрихских собеседников. Более того, среди обсуждаемых ими тем труд «О монизме…» наверняка был не последним. Весь 1895 год прошел у русских социал-демократов под знаком этой книги.

Нужно признать, что конспиративная переписка обставлялась вполне профессионально. Был выбран книжный шифр (и это тогда, когда еще несколько лет он использовался в революционных кругах крайне мало!), решено было переправлять корреспонденцию в виде склеенного картона, вводились подставные адреса (отдельно для переписки и для явки). С этой стороны опасности не ожидалось. Но тучи над только что организованным «Союзом борьбы» все более сгущались.

Из доклада министра внутренних дел императору Николаю II ( декабрь 1895 г.):

«Принимая во внимание, что за последние месяцы кружок стал проявлять особую энергическую деятельность, приобретать материалы и инструменты для печатания и воспроизведения преступных изданий, а равно принял деятельное участие в происходивших в ноябре и декабре месяцах рабочих волнениях на Путиловском и Торнтоновском заводах, – признано было своевременным приступить к обыскам и арестам участников названного кружка. Обыски эти произведены в ночь на 9 сего декабря и вполне подтвердили имеющиеся указания на преступную деятельность заподозренных лиц» (28).

В ночь с 8 на 9 декабря 1895 года был арестован и присяжный поверенный Владимир Ульянов. Сохранился список вещественных доказательств, обнаруженных при обыске. Среди них книга Н. Бельтова «О развитии монистического взгляда на историю» не значится (29). Для Владимира Ильича, подписывающего протокол осмотра его квартиры, этот факт был одним из утешительных. Однако на первом же допросе революционера (21 декабря 1895 года) книга вдруг всплыла в вопросах жандармского следователя подполковника Клыкова. Протокол точно фиксирует ответы подследственного:

«Зовут меня Владимир Ильич Ульянов… Предъявленный мне счет составлен лицом, имени которого я назвать не желаю, по порученной им мне продаже книг, во-первых, Бельтова (О монизме и истории)... Что же касается до упоминаемого в этом счете Ив. Никол. (должен два рубля), то это относится к моему знакомому Ивану Николаевичу Чеботареву, купившему у меня один том вышеозначенной книги Бельтова за два рубля…» (30).

Зная теперь, что сотая страница книги Бельтова была ключом к шифру переписки Ульянова с опаснейшими государственными преступниками и то, что накануне ареста велся усиленный обмен письмами между Цюрихом и Петербургом, мы можем представить чувства Ленина, когда ему задавались, казалось бы, несложные вопросы. Однако допрос явно успокоил подследственного. Никаких посланий перехвачено не было! И уже 16 января 1896 года Владимир Ульянов направляет из одиночной камеры Дома предварительного заключения письмо к своей сестре Анне с просьбой прислать ему для работы ряд книг. Среди них находим и Бельтова! (31). Заключенный устроил из своей вынужденной многомесячной отсидки максимальную выгоду. Он принялся в тюрьме, пользуясь немалыми в те годы льготами, за сбор материалов для будущей своей книги «Развитие капитализма в России». Через камеру Владимира Ульянова прошли сотни книг и журналов. Среди них книга Бельтова ничем не выделяется. Но для чего ее все-таки попросил в одиночку Владимир Ильич? Между прочим это было связано для него с немалым риском. Книга неминуемо должна была привлечь внимание жандармов. Еще в январе 1895 года Главное тюремное управление обратилось в Главное управление по делам печати с запросом, «может ли быть выдаваема политическим арестантам, содержащимся в СПб. одиночной тюрьме, книга Н. Бельтова»?

Повторное ее цензирование привело к крайне отрицательному заключению. Над ней нависла угроза запрещения. Сочинение в то время все же не стали «репрессировать», но Главному тюремному управлению сообщили, что «книга Бельтова неудобна к обращению между арестантами» (32). Поэтому неясно, получил ли указанную книгу подследственный Ульянов, а если ее и пропустили в тюрьму, то зачем она была нужна Владимиру Ильичу? Уже в течение всего 95 года он мог всесторонне изучить труд Плеханова. И даже обсуждать его с самим автором. А если у Ульянова было желание использовать «Бельтова» для работы над другими (своими) статьями, то какими? За весь период пребывания Ленина в ДПЗ мы находим лишь один случай цитирования книги «о монизме». Он обнаруживается в малоизвестной статье «К характеристике экономического романтизма». Специалисты датируют ее появление позднее августа 1896 года (33). Очень сомнительно, что Владимир Ульянов думал написать подобную статью в начале 96 года – сразу после ареста. Тогда у него были совсем иные проблемы. Поэтому заданный выше вопрос совсем не прост, а ответ на него не так очевиден. Скорее всего, Ленин планировал продолжить в тюремной камере общение с Аксельродом! Конечно, от планов до реальных писем еще далеко. Но мы знаем уже совершенно определенно, что в шушенской ссылке такая переписка осуществлялась. Значит и там она велась по книге Бельтова-Плеханова, которая точно была в Сибири у Ленина.

Не подвергнутая запрету в 1895 году, монография продолжала свое победное шествие. Уже в феврале 1896 года Департамент полиции шлет секретное письмо в Главное управление по делам печати. В нем, в частности, сказано:

«Названное сочинение Бельтова, вышедшее пока первым изданием, быстро раскупается и в настоящее время весьма распространено среди читающей молодежи, придающей этому сочинению весьма серьезное значение». А дальше идет настоятельная просьба не разрешать повторного издания книги. Но только 3 января 1898 года книга Плеханова была официально запрещена к обращению в библиотеках и читальнях. Такова история публикации «Н. Бельтова» и его тайны. Факт использования этой книги в качестве шифра между молодым Лениным и группой «Освобождение труда» очень характерен и демонстрирует истинное отношение Владимира Ульянова к Плеханову. И этот факт из далекого 1895 года, а не из последующих (часто лакированных) воспоминаний современников.

Но и это еще не все! В феврале 1896 года А. Потресову удается выпустить в Петербурге очередную книгу Плеханова: «Обоснование народничества в трудах г-на Воронцова (В.В.)». Издана она была под новым псевдонимом – А. Волгин. 14 февраля 1896 года Потресов писал Плеханову в Женеву: «Кстати, могу Вам сообщить, что АнтиВеВе появился в 3 000 (трех тысячах) экземпляров» (34). Эта монография фактически по содержанию примыкала к «Бельтову». По объему и формату оба издания были очень похожи («Бельтов» – 288 страниц, «Волгин» – 286 страниц). Новая книга беспрепятственно прошла предварительную цензуру, вызвала оживленный интерес и незамедлительно оказалась в камерах арестантов ДПЗ. 1 июля 1896 года Анатолий Ванеев, ближайший товарищ Ульянова, писал из тюрьмы своей приятельнице в Нижний Новгород:

«Следишь ли ты за новой литературой? Читала ли вышедшие в последнее время сочинения Волгина … и прочие?» (35).

Понятно, что и Владимир Ульянов, сидевший с Ванеевым по соседству, имел ту же самую книгу. Я бы попросил читателя обратить внимание на этот занимательный факт. Книга Волгина-Плеханова – важный поворот в наших дальнейших изысканиях. Но сначала поговорим о способах тайной переписки, которую из одиночной камеры осуществлял наш герой.

Во время декабрьских арестов 1895 года «Союз борьбы» был разгромлен лишь частично. Оставалась на свободе и «наследница» – Надежда Крупская. С помощью приехавших в Петербург матери и сестры Анны, с Владимиром Ильичом была установлена тесная связь. Очевидно, что еще перед арестами среди членов «Союза борьбы» были условлены определенные шифры. Мы совершенно ничего не знаем об этом. В качестве одного из них могла служить все та же книга Бельтова. Но способы переписки нам хорошо известны. Наиболее концентрировано об этом рассказала Анна Ульянова-Елизарова:

«Это, пожалуй, самые интересные страницы из его [Ленина – А.С.] тюремной жизни… Конечно, никаких химических реактивов в тюрьме получить было нельзя. Но Владимир Ильич вспомнил, как рассказывал мне, одну детскую игру, показанную матерью: писать молоком, чтобы проявлять потом на свечке или лампе. Молоко он получал в тюрьме ежедневно… И вот он стал писать им меж строк жертвуемой для этого книги… Таким образом, шифрованные письма точками были заменены этим, более скорым способом. В письме точками Ильич сообщал, что на такой-то странице имеется химическое письмо, которое надо нагреть на лампе. Вследствие трудности прогревания в тюрьме этим способом пользовался больше он, чем мы. Надежда Константиновна [Крупская – А.С.] указывает, впрочем, что можно было проявлять письма опусканием в горячий чай и что таким образом они переписывались молоком или лимоном, когда сидели (с осени 1896 года) одновременно в предварилке. Вообще Ильич, всегда стремившийся к уточнению всякой работы, к экономии сил, ввел особый значок, определявший страницу шифрованного письма, чтобы не рыться и не разыскивать в книгах. Первое время надо было искать этот значок на странице семь. Это был тоненький карандашный штрих, и перемножение числа строк с числом букв на последней строке, где он находился, давало страницу: так, если была отмечена 7-ая буква 7-ой строки, мы раскрывали 49-ю страницу, с которой и начиналось письмо… Этот способ обозначения, – страницы время от времени менялись, – сохранялся у нас постоянно» (36).

О реально используемых членами «Союза борьбы» шифрах во время их сидения в одиночках ДПЗ дают некоторое представление воспоминания Глеба Кржижановского:

«Несмотря на крайне суровый режим тогдашней «предварилки» нам все же удалось при посредстве тюремной библиотеки и при посредничестве лиц, приходивших к нам на свидание, вступить в деятельные сношения друг с другом. Дело при этом не обошлось без некоторого курьеза. Вышло как-то так, что вместо моего первого письма, написанного точками в условленной книге шифром по определенному стихотворению, Владимиру Ильичу попала другая книга в тюремной библиотеке, в которой тоже точками оказалось написанным шифрованное письмо. Владимир Ильич рассказал мне потом, что, применив условленный шифр и получив осечку, он весьма вознегодовал на меня за недопустимую путаницу. Но не в его правилах было отступать. Шифровальщик, во всяком случае не из опытных, обдумывая ситуацию, он немедленно делает простые и правильные выводы. Знаки, которыми он будет пользоваться, по своей повторяемости будут, вероятно, вполне соответствовать повторяемости букв в любом обычном тексте. Тогда он начинает высчитывать, сколько раз и в каком соотношении друг к другу повторяется та или иная буква и ищет соответствия этой повторяемости в цифири зашифрованного письма. После двухдневной работы письмо было прочитано, и оказалось, что я тут ни при чем: Владимир Ильич расшифровал переписку одного уголовного с другим» (37).

Многое в этих воспоминаниях вызывает недоверие – и «крайне суровый режим в «предварилке»», и умелая расшифровка чужого шифра (вспомним, что буквально перед самым арестом В. Ульянов мало задумывался над соответствием знаков шифра и букв открытого текста). В таком случае вся его дальнейшая криптографическая практика должна была пойти несколько в ином направлении. Но то, что в качестве шифровального ключа могли использоваться стихи – вполне вероятно. Факт этот подтверждается дальнейшими событиями. В общем, воспоминания Кржижановского – это изрядная смесь вымысла с действительностью. По такой схеме построено большинство воспоминаний о Ленине – и его соратников, и врагов.

В тюремных буднях Владимира Ульянова есть еще одна загадка. Кроме шифра по книжке Бельтова, имеется некий документ, содержащий иную цифровую криптограмму. Разрозненные источники рисуют нам примерно такую картину. Давно известно, что при работе над сочинением «Развитие капитализма в России» Ленин широко использовал различные библиотечные труды. Их в тюремную камеру доставляли родственники Владимира Ильича. И вот, реализуя идею, что такие книги сохранились в фондах государственных библиотек, архивисты начали планомерное обследование источников, которые мог использовать Ленин. На этом кропотливом пути их ждало несколько удач. Однажды в руки исследователей попал «Военно-статистический сборник за 1871 год». На одной из вклеенных в него географических карт, с тыльной стороны, было обнаружено полустертое, выполненное карандашом, неизвестное письмо Ленина к членам «Союза борьбы». «Биографическая хроника» вождя свидетельствует, что оно было написано позднее 16 января 1896 года (38). Датировка основана на другом письме Ленина от 16 января, где он просит родственников доставить ему в тюрьму указанный «Сборник». В том же самом письме Ленин просил прислать книгу Бельтова! Однако сам текст на географической карте появился гораздо позднее. Речь в нем идет о выпуске «Союзом борьбы» революционных прокламаций, указываются их возможные темы, перечисляются методы распространения листовок на заводах Петербурга. Часть записки содержала шифр. Разбором его занималась Эсфирь Абрамовна Корольчук – очень авторитетный историк революционного движения.

В 1964 году в журнале «Вопросы истории КПСС» она поместила статью об агитационной деятельности «Союза борьбы», где сделала ссылку на «недавно расшифрованное в значительной части и еще неопубликованное письмо Ленина из тюрьмы от 23 мая 1896 года» (39). С тех пор этот таинственный документ так и не был опубликован. Очень немного известно о нем. Некоторую ясность вносит небольшая детская книжка писателя А. Зверинцева «Шифр 3 –7», вышедшая в 1979 году (39). В ней он рассказал, как Корольчук прочла шифр Ленина на старой географической карте:

«Первое, что удалось установить: в тексте применены разные способы шифровки. Иногда один за другим в строчке идут наборы букв. Попадаются слова, написанные на двух языках: одна половина по-английски, другая – по-немецки или по-русски. Часто встречаются группы цифр. Как-то занимаясь сопоставлением некоторых групп цифр, она вдруг заметила, что чаще других повторяются «3» и «7». А возле них всюду стоят маленькие, еле заметные вопросительные знаки. Случайно ли это? Не являются ли эти две цифры ключом к тексту?.. А что, если попробовать третью букву заменить седьмой? Сгорая от нетерпения, Корольчук быстро пишет… алфавит, затем переписывает его, соответственно заменяя буквы. На другом таком же листке седьмую букву заменяет третьей… Что же получилось? Она берет шифрованный текст из письма и, пользуясь то одним, то другим алфавитом читает: «С(оциал)–д(емократы) ждут решения…» Применяя найденный ключ «3 – 7» она пробует читать дальше, но терпит неудачу. В тексте, что ни абзац, то новый способ шифровки».

Долгое время изучая революционные шифры, я здесь так и не смог понять способ Владимира Ульянова, который детский писатель попытался объяснить своим читателям. Увы… Выскажу лишь наиболее приемлемую версию. Без сомнения – на географической карте был обнаружен черновик письма Ленина. На волю они уходили в более конспиративном виде («химией» или же точками в книгах). А речь о ключе «3 – 7» наводит на мысль, что здесь имел место простейший гамбеттовский ключ. То, что для прочтения Корольчук применяла то один, то другой алфавит, явно указывает на периодичность шифрсистемы. Наличие в криптограмме цифр «3 – 7» демонстрирует ход шифрования – к каждой букве шифруемого текста (ее числовому обозначению в азбуке) поочередно прибавлялась та или иная цифра ключа. Очень легко подобную систему криптографии можно превратить в таблицу из двух сдвинутых относительно друг друга алфавитов (то есть табличку типа шифра Виженера, но в числовом изображении).

Разумеется подобный гамбеттовский способ совсем несложен. Скорее всего, он использовался Владимиром Ульяновым как вспомогательный для коротких записей. Но возможно, что ключ «3 – 7» применялся в переписке с «Союзом борьбы». Здесь бы не было никаких сомнений, если бы весь черновик Ленин обработал одним шифром. Но, по сведениям Корольчук, разные абзацы его перекрыты различными способами (о них автору ничего уже не известно).

Между прочим еще Э. А. Корольчук обратила внимание на общность цифры 7 в ключе «3 – 7» и в номере условной страницы, где проставляли знак для обнаружения конспиративного письма (по свидетельству Анны Елизаровой). Конечно, это не случайно. И, подводя черту всем нашим рассуждениям, отметим главное – на заре своей революционной карьеры Ленин уже применял книжный, стихотворный и гамбеттовский шифры – основные криптографические системы следующего революционного десятилетия.

Больше года провел в стенах Дома предварительного заключения Владимир Ульянов и его товарищи. Но наступил момент, когда их дальнейшая судьба была решена. Как водится – административным порядком. Владимир Ильич подлежал высылке в Восточную Сибирь под гласный надзор полиции на три года. Это решение было объявлено 13 февраля 1897 г. Аналогичные приговоры получили и большинство его товарищей. Тогда же стало известно, что по ходатайству родственников высылаемым в Сибирь марксистам разрешили до 17 февраля остаться в Петербурге.

Сохранилась знаменитая фотография тех дней – перед расставанием Ульянов и его товарищи сфотографировались на память. На снимке запечатлен сам Владимир Ильич в окружении Василия Старкова, Глеба Кржижановского, Юлия Цедербаума, Алексея Малченко, Петра Запорожца и Анатолия Ванеева. Чем были заняты эти неожиданные три дня свободы? Встречами с родственниками и товарищами по «Союзу борьбы», сборами в дорогу. И конечно они строили свои дальнейшие революционные планы. Друзья отправлялись в бескрайнюю Сибирь, еще не зная, что их ждет впереди. Поэтому обязательно предстояло договориться о способах конспиративной переписки. И конечно – о шифре. Теперь мы в состоянии прояснить и этот вопрос. Для ответа на него заглянем на пять лет вперед.

15 мая 1902 года из Самары в далекий Мюнхен ушло письмо. Его авторами были руководители «Русской организации «Искры»» Глеб и Зинаида Кржижановские. А адресовано оно было их старым друзьям Владимиру Ульянову и Надежде Крупской. В письме, в частности, сообщалось:

«Надо переменить ключ, возьмем 150 стр(аницу) книги, которая у Вас была в Сибири» (40).

А.В. Синельников «Шифры и революционеры России»
Этой книгой, как мы убедимся дальше, была работа А. Волгина (Г. Плеханова) «Обоснование народничества в трудах г-на Воронцова (В.В.) », изданная в феврале 1896 года Потресовым.

У Ленина за трехлетнюю ссылку накопилось в Шушенском множество книг. Историки насчитывают их не менее четырехсот! Очевидно, что Кржижановские, намекая на сочинение Плеханова, имели в виду шифркнигу! Значит, еще в Шушенском она имела свое применение. Но если порассуждать, то становится очевидным – только в феврале 1897 года мог быть условлен подобный ключ. Труд Волгина-Плеханова уже был на руках у большинства марксистов и его популярность на какое-то время затмила «Бельтова». Новую книгу Плеханова не преследовала цензура, а тираж ее был на 1 000 экземпляров больше предыдущей. Следовательно, «Волгин» стал гораздо доступнее «Бельтова». Условленный сначала между вышедшими из ДПЗ товарищами, новый шифр уже в Сибири приобрел статус общего для всех друзей Ульянова.

Один из них, Фридрих Ленгник, вспоминал о годах ссылки:

«Наряду с углубленной литературной работой Владимир Ильич принимал самое деятельное участие в установлении самых оживленных сношений с группой «Освобождение труда», … а так же переписывался с Петербургом, Москвой и другими российскими городами и с товарищами по ссылке, с которыми он находил время переписываться в виде длиннейших писем, в которых освещались иногда очень сложные и интересные вопросы революционного движения…» (41).

Ф. Ленгник и был одним из товарищей Ленина, с которым он переписывался по шифру «Волгин».

В подтверждение мысли, что он был установлен именно в 1897 году, можно сказать следующее. Во время ссылки Ленину удалось опубликовать две собственные книги, которые он рассылал своим товарищам. И ему для шифрключа проще было бы взять именно их! Но этого не произошло. К сожалению, вся обширная конспиративная переписка тех лет безвозвратно уничтожена самими революционерами. И мы вынуждены оперировать только косвенными доказательствами. Но обратите внимание, как логически выстраиваются в ряд все известные нам шифровальные книги Ленина: «Бельтов» ( 1895 г.) и «Волгин» ( 1896 г.) Конечно, трудно назвать случайным этот выбор.

Он основан на огромном интересе и уважении, которые в те годы испытывали к родоначальнику русского марксизма сам Ленин и его соратники. И если ключ по книге «Бельтова» использовался мало (связь с Аксельродом была эпизодической – слишком велики были географические расстояния!), то книга «Волгина» стала самым продолжительным шифром по времени его использования. Вплоть до конца 1905 года (тогда и закончился первый нелегальный период РСДРП) разные страницы ее продолжали применяться в качестве шифровальных таблиц. То есть почти целое десятилетие!

Дмитрий Ильич Ульянов высказал в свое время мнение, что свой псевдоним «Ленин» его брат выбрал по аналогии с псевдонимом Плеханова – «Волгин». Может быть и так. Слишком часто держал эту книгу Владимир Ульянов в своих руках. И не только для чтения!

Здесь будет уместно привести еще одно воспоминание, оставленное видным большевиком Сергеем Мицкевичем:

«В начале 1895 года появилась книга Бельтова-Плеханова «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю», а в 1896 году книга Волгина-Плеханова «Обоснование народничества в трудах г-на Воронцова (В.В.)». Я сидел в то время в тюрьме и мне удалось достать эти книги только летом 1896 года… Трудно теперь представить ту бурную радость, которая охватила меня, когда я прочитал эти книги. Я был, по правде сказать, в полной уверенности, что автор обеих этих книг В. И. Ульянов: до того много общего я нашел в них с тем, что читал два года назад, летом 1894 года, в статьях «Друзья народа»… И только в 1897 году я узнал от товарищей, что псевдонимы Бельтова и Волгина принадлежат Плеханову» (42).

Конечно, Мицкевич не подозревал, что обе упомянутые им книги использовались его старым товарищем в качестве ключей к шифрованной переписке. Но процитированные мемуары дают нам объяснение, почему именно они служили этой цели. Взгляды молодого Ленина были тогда прямым продолжением и развитием произведений Плеханова-Бельтова-Волгина. И это было настолько «рядом», что они надолго стали настольными книгами будущего вождя большевиков.

Приехавшая в мае 1898 года в Шушенское Надежда Константиновна Крупская стала верной женой и настоящим другом Ленина на всю его жизнь. Значительная часть его забот, в том числе и кропотливую конспиративную переписку, взяла она на свои плечи. Много лет спустя Крупская писала:

«Два раза в неделю приходила почта. Переписка была обширная… Писала подробно обо всем Анна Ильинична, писали из Питера… Получали письма из далекой ссылки – из Туруханска от Мартова, из Орлова Вятской губернии от Потресова. Но больше всего было писем от товарищей, разбросанных по соседним селам. Из Минусинска (Шушенское было в 50 верстах от него) писали Кржижановские, Старков; в 30 верстах в Ермаковском жили Лепешинский, Ванеев, Сильвин… В 70 верстах в Теси жили Ленгник, Шаповалов, Барамзин, на сахарном заводе жил Курнатовский. Переписывались обо всем – о русских вестях, о планах на будущее…» (43).

Конечно, не все можно было доверить открытым письмам. Дадим опять слово сестре Ленина Анне Ильиничне:

«Переписка с Ильичом шла у меня в те годы все время самая деятельная… Во время моей летней поездки за границу (1897 год) я познакомилась с членами группы «Освобождение труда», отвезла им привет от Владимира Ильича… Речь шла о том, чтобы он посылал писания для рабочих за границу… и обсуждался вопрос, каким образом наладить это. Владимир Ильич писал, что знает только один способ – химией, но что трудно найти переписчика. Аксельрод считал этот способ чересчур кропотливым… Некоторые работы… были переправлены, тщательно заделанные в переплетах… Даже личная переписка с Аксельродом ни у Ильича, ни у меня регулярно не установилась. Вообще Аксельрод был очень неаккуратен и рассеян в отношении переписки… Все более интересное… я, ездившая время от времени в Петербург, …описывала Ильичу (химией) на листах каталогов, ненужных книг, последних страничках журналов, иногда даже не разрезанных, чтобы еще больше отдалить подозрение в возможности каких-либо шифрованных сообщений. Ни разу, за все три года ссылки Ильича, ни одно из таких писем не пропало, не обратило на себя внимания. Никто, кроме самых близких людей, не знал, каким способом идет переписка… Все имена, кроме того, шифровались» (44).

В качестве химических чернил для тайнописи Анна Елизарова опять называет молоко, разведенное водой. Если консистенция его была слишком густа, написанные молоком буквы могли самопроявиться (45). Обратим особое внимание, что на протяжении всего опыта тайной химической переписки и из тюрьмы и из ссылки участники тех событий пишут только о молоке и лимоне. Никаких более сложных реактивов не упоминается. Конечно, память – вещь крайне ненадежная. Все воспоминания писались в 20-х – 30-х годах ХХ века, зачастую искусственно подгоняясь друг под друга. Речь в них идет исключительно о революционной «химии». И ни слова о шифрах! Особенно этот упрек можно было бы обратить к неизменному секретарю Ленина – к его жене. Воспоминания Крупской на этот счет удивительно коротки. Но это странное обстоятельство вполне объяснимо. За всю многолетнюю деятельность через ее руки прошли сотни и сотни всевозможных ключей к шифрам огромного числа революционеров. Только за период до Первой русской революции (1901 – 1905 годы) насчитывается не менее 400 разных шифров. А ведь были еще и десять последующих лет, которые заслонили собой все шифры века XIX. Ни одна память не способна удержать такое количество информации, да и была она для Крупской только ненужным «балластом». Поэтому не будем винить Надежду Константиновну, а попытаемся во всем разбираться сами.

Кое в чем здесь могут помочь полицейские архивы. Так, сохранились и опубликованы интереснейшие материалы по наблюдению за деятельностью Анны Елизаровой. По сведениям жандармов, в мае 1897 года она выбыла за границу и только в сентябре вернулась в Москву. Через подставной адрес в Штутгарте (Германия) Елизарова развернула нелегальную переписку с эмигрантом Павлом Аксельродом. Черный кабинет регулярно перехватывал ее корреспонденцию. Для нас особенно любопытно следующее жандармское донесение:

«10 февраля 1898 года. Совершенно доверительно.

… 7 сего февраля по известному Вам адресу на имя Бабеты Вагнер в Штутгарт отправлено письмо, писанное печатными буквами, следующего содержания: «В письме опять лишь начало можно было разобрать. Но из того, что начало вполне верно, видно, что дело совсем не в издании, а лишь в небрежном отношении к делу. Можно было прочесть лишь о том, что Вы не можете исполнить моего поручения, – только теперь собрались ответить… с октября просим и ждем… Дальше же идет след.: « агобо Вы изо революции и пришлите сюда озвенокилезтууаах » … Разобрать такую тарабарщину не имею ни времени, ни желания, о чем уже докладывал/а/…». Сообщая об изложенном, долгом считаю добавить, что вышеприведенное письмо … будет отправлено по назначению. Подписал: Л. Ратаев» (46).

Приведенный документ начальник Особого Отдела Департамента полиции Леонид Ратаев направил в Московское охранное отделение к Сергею Зубатову. Из агентурных сведений жандармам было известно, что адрес Бабеты Вагнер использовался для переписки с Россией группой «Освобождение труда», а цитируемое письмо принадлежало Анне Елизаровой. Из перлюстрации следует, что в качестве ключа к шифру переписки служила некая книга, выдержавшая несколько переизданий. Очевидно, что этот ключ установлен был Анной Ильиничной во время заграничных встреч с Аксельродом. Так же ясно, что данной шифркнигой не могли быть произведения Плеханова.

Все это наводит нас на следующие размышления. За период 1895 – 1900 годов в шифрпереписке революционеров, близких Владимиру Ульянову, мы встречаем только страничные книжные ключи. Но уже с конца 1900 года (начало издания «Искры») данное правило было отброшено, и широко начали внедряться шифры стихотворные. Это, непонятное, на первый взгляд, понижение надежности шифров я постараюсь объяснить в следующей главе.

В.И. Ленин пробыл в шушенской ссылке три года. Это очень важная и насыщенная страница его биографии. Огромная теоретическая и литературная работа сделала его одним из ведущих марксистов России. За годы тюрьмы и ссылки он и его товарищи приобрели неоценимый конспиративный опыт. Раньше им не доводилось в таком объеме вести нелегальную переписку, используя тайнопись и шифры. Ленин тщательно продумывал свои дальнейшие планы, списывался с друзьями. Именно в Шушенском был разработан знаменитый проект построения марксистской партии в России при помощи постановки за ее пределами нелегальной организующей газеты «Искра».

Картина в социал-демократическом движении России к этому моменту сложилась безрадостная. После проведения весной 1898 года I съезда РСДРП по марксистским кружкам и организациям центральной России проехал новый каток жандармских репрессий. И ссыльным социал-демократам приходилось возвращаться на пепелище разбитых организаций. Среди оставшихся на воле революционеров все более и более преобладали экономические воззрения. В заграничном «Союзе русских социал-демократов» наметился неизбежный раскол. Группа Плеханова попала в настоящую изоляцию от кружков в России, где все больше восхищались идеями Э. Бернштейна. Конечно, Ленин был прекрасно осведомлен обо всех этих событиях и. соответственно, корректировал свои шаги.

Ссылка истекала 29 января 1900 года. К этому времени было решено главное. План Ленина был горячо поддержан ближайшими товарищами Юлием Цедербаумом (Мартовым) и Александром Потресовым. Заключение между ними «тройственного союза» – важнейший шаг на пути осуществления нового Проекта. С помощью переписки договорились о месте встречи в России. Возможно, что книга Плеханова-Волгина сыграла в этом деле не последнюю роль. Напомним, что Мартов вместе с Лениным вышел из тюрьмы в феврале 1897 года, а Потресов стал «крестным отцом» этой книги. Встретиться решили в Пскове, где Потресов и Ленин наметили поселиться после ссылки. Свои искровские планы Владимир Ульянов связывал только с совместной работой с группой «Освобождение труда». Шли последние месяцы ссылки. Ленин, Мартов и Потресов активно искали новых сторонников. Давно отмечено, что вятские ссыльные, входящие в окружение Александра Потресова (Н. Бауман, Ф. Дан, В. Кожевникова, И. Смидович, М. Леман, А. Кузнецова. К. Захарова, В. Воровский) окажутся, в основном, за границей, где примут важнейшее участие в организации закордонных центров «Искры». Товарищи же Ленина по минусинской ссылке (Г. Кржижановский, Ф. Ленгник, П. Лепешинский, П. Красиков, О. Энгберг, В. Курнатовский, А. Шаповалов, Е. Барамзин) останутся работать в России… Все было готово к новой борьбе. Приближался ХХ век. Наступала пора действовать.

Глава третья
Как возгоралась «Искра»

В историографии Коммунистической партии Советского Союза нет другой темы, которую бы с такой любовью, обстоятельностью и тщательностью разрабатывали историки и писатели. Сотни научных монографий, статей, художественных книг… Ведь «Искра» была любимым детищем самого В. И. Ленина. Среди россыпей искровской литературы можно встретить крупные научные труды, обширные воспоминания участников событий, интереснейшие документальные публикации.

Но с самого начала в работе историков наметилась и зона умолчания. И год за годом она становилась все обширнее и глубже. В становлении «Искры» приняли участие выдающиеся социал-демократы России, ее золотой фонд – Плеханов, Аксельрод, Засулич, Мартов, Потресов, Дан, Богданов, Троцкий и десятки других революционеров, вставших после октября 1917 года в сложные отношения с Советской властью. Непримиримая политическая борьба наложила свою негативную печать на правдивое описание тех далеких событий. И даже сейчас трудно пробираться сквозь эти исторические завалы.

Решающую роль в создании газеты «Искра» сыграло образование в самом начале последнего года XIX века так называемого «тройственного союза» – литературной группы в лице Ленина, Мартова и Потресова.

Юлий Осипович Цедербаум (Мартов) родился в 1873 году в Константинополе, но юность провел в Петербурге, где он окончил гимназию и университет. Рано приняв участие в студенческом революционном движении, Юлий уже в 1892 году был арестован, но выпущен на поруки. Вслед за этим его высылают в Вильно – центр Северо-Западного края России. Стояла весна 1893 года. При помощи петербургской знакомой Мартова Любови Баранской (ставшей впоследствии женой Степана Радченко) в Вильно с ним вошли в контакт местные марксисты – А. Кремер, Ц. Копельзон, А. Мутник, Н. Портной, И. Айзенштадт. Так он оказался в самом центре подпольного кружка, через пять лет основавшего БУНД. Только в 1895 году Юлий вернулся в Петербург, где осенью стал одним из руководителей «Союза борьбы». Тогда и произошло сближение двух будущих вождей «Искры» – Ленина и Мартова. Они стали не только политическими товарищами, но и близкими друзьями. Мартов умел привлекать людей, имел превосходную память, являясь настоящей «ходячей энциклопедией». Он проявил себя блестящим журналистом, переводчиком, поэтом, полемистом. Мартов всегда имел свое собственное мнение и убеждение. Являясь одним из «отцов» БУНДа, он впоследствии вел непримиримую борьбу с его националистическими проявлениями, а затем вошел в резкую конфронтацию и с Лениным.

В отличие от большинства своих товарищей по «Союзу борьбы», Мартов был выслан (очевидно, как еврей) в самый северный пункт Енисейской губернии - Туруханск, отделенный непроходимыми топями от других мест ссылки. Но, несмотря на все тяготы, Юлий упорно работал над своим марксистским образованием. В ссылке он написал ряд известных брошюр и статей. Перевел книгу немецкого экономиста Г. Геркнера «Рабочий вопрос в Западной Европе» (вышла в СПб. в 1899 году). Постоянно сотрудничал в легальных журналах и писал прекрасные стихи:

«То не зверь голодный завывает,
Дико разыгралася пурга.
В шуме ветра ухо различает
Хохот торжествующий врага.
Смело, други, смело,
И над долей злой
Песней насмеемся
Удалой!» (47).

Положенные на музыку, эти стихи стали одной из любимых песен ссыльных революционеров. Три года Туруханска не сломили волю Юлия Мартова. Сразу приняв искровский план Ленина, он решает по окончании ссылки поселиться на юге России – в Полтаве, где находился под полицейским надзором его брат Сергей. В то время юг становился центром социал-демократического движения. Там возникла новая большая организация «Южный Рабочий». И Мартов справедливо решил, что в Полтаве он сможет обрести прочную базу нарождающимся искровским планам. Но только в марте 1900 года ему удается выбраться из Сибири. Этот счастливый месяц стал основой его самого известного литературного псевдонима. Полный энергией, Юлий Осипович спешит в Псков на встречу с Лениным и Потресовым. Надежда Крупская писала Марии Ульяновой из Уфы, где она осталась отбывать последний год ссылки: «Заезжал Егор [Мартов – А.С.]. Я страшно рада была его видеть, а то не знала что и думать о нем. У него живой и сияющий вид. Болтал все время без умолку…» (48).

Не менее примечательной личностью являлся и А. Н. Потресов. Он был на год старше Ленина. Родился Александр в дворянской родовитой семье. Его отец сделал военную карьеру и завершил ее в звании генерал-майора. Потресов получил блестящее образование – он окончил в СПб. университете естественный факультет и дополнительно два курса юридического. Рано став социал-демократом, он уже с 1892 года тесно сошелся с Георгием Плехановым. Близкий к легальным марксистам, Александр тесно сотрудничал и с «Союзом борьбы»... В декабре 1896 года по его делу он арестовывается и ссылается на два года в город Орлов Вятской губернии.

Александр Николаевич оказался в Пскове раньше своих товарищей, успев освоиться к их приезду. Конечно у него не было того практического подпольного опыта, как у Ленина и Мартова. Но в их планах Потресов играл очень важную роль. Он был не только марксистом-литератором. Особенно ценным являлись его многолетние дружеские связи с Плехановым. Даже во время ссылки их переписка не прекращалась. Ульянов же видел Георгия Валентиновича всего несколько дней, хотя и произвел на последнего неизгладимое впечатление. Кроме личных связей, Потресов имел значительный издательский опыт и хорошо знал заграницу. Фактически в тщательно продуманном плане издания «Искры» он сыграл роль своеобразного «Троянского коня». Раньше всех по литературной тройке он выехал к Плеханову и заручился его принципиальным согласием.

Ленин прибыл в Псков 26 февраля 1900 года. Этот период его жизни тщательно исследован и нет нужды в его подробном комментировании. Отметим лишь то, что здесь и состоялось окончательное решение об издании «Искры», сверстаны все планы и обговорены действия каждого члена «тройственного союза». Это произошло в конце марта – начале апреля 1900 года, когда по пути в Полтаву в Пскове остановился Мартов. Думаю, что только после этих встреч вопрос об издании «Искры» и создании в России групп содействия газете был окончательно переведен в практическую плоскость.

Перед самым приездом в Псков, будучи в Петербурге, Ленин совершенно неожиданно для себя встретился с Верой Засулич, под чужим паспортом путешествующей по России. До этого они не виделись, но много слышали друг о друге. Планы Ульянова захватили Засулич, сделав из нее подлинного сторонника «Искры». Времена для группы «Освобождение труда» были непростые. Еще в ноябре 1898 года в Цюрихе на первом съезде «Союза русских социал-демократов» наметился раскол, а в апреле 1900 года «старики» и «молодые» окончательно разошлись. Поддерживая политическую линию Плеханова, «тройственный союз» сразу занял сторону группы «Освобождение труда». Борьба с «экономизмом» выдвинулась на первый план и на своих совещаниях литературная тройка в составе Ленина, Мартова, Потресова приняла твердое решение остаться самостоятельной группой, не вступая ни в какие тесные контакты с Заграничным союзом.

В конце апреля 1900 года в Швейцарию выехал Александр Потресов. Ленин также хлопотал о выдаче заграничного паспорта и настойчиво проводил организационную работу. Предстояло сделать очень многое. И в первую очередь – оставить в России опорные пункты «Искры». Эта нелегкая задача легла на плечи Мартова (на юге) и Ленина (на севере).

Деятельность искровских групп содействия в литературе широко изучена и освещена. Но вопрос их шифробеспечения исследован недостаточно. Начало этому процессу положили сами искровцы. В 1921 году Пантелеймон Лепешинский так описал конспиративную переписку Псковской группы содействия (после отъезда Ленина именно он возглавил местных искровцев):

«Для нас, агентов «Искры», у Надежды Константиновны [Крупской – А.С.] имелось миллион сто тысяч заграничных адресов… Все мы были связаны с ней своими особыми условленными шифрами (по системе, конечно, не постоянных знаков для букв, как у Эдгара По в рассказе «Золотой жук», а переменных). Письмо писалось обыкновенно таким образом: открытый текст письма носил что ни на есть обывательский характер. Между строк писалось «химией», т.е. составом, который проявлялся на бумаге при подогревании ее над лампой. Если не было под рукой сложного состава, можно было писать простым раствором соли, молоком или лимонной кислотой» (49).

Итак, ничего конкретного. Однако жена Лепешинского Ольга Борисовна впоследствии прояснила слова мужа:

«Всю секретарскую работу по переписке с редакцией Пантелеймон Николаевич возложил на меня… Ключом к шифрованной переписке служило стихотворение Надсона «Друг мой, брат мой…» … Это стихотворение я знала наизусть и довольно бегло научилась зашифровывать» (50).

И тут же Лепешинская приводит первую строфу стихотворения, где путает, за давностью лет, слова и строки.

Помимо шифра Лепешинского мы знаем и другие псковские ключи, установленные Владимиром Ульяновым перед его отъездом за границу. Так для переписки с Владимиром Оболенским, товарищем Потресова и членом местного марксистского кружка, было избрано стихотворение Лермонтова «Ангел» (50).

Со Степаном Радченко, который специально приезжал в Псков для встреч с Ульяновым и Мартовым, условились писать по стихотворению Лермонтова «Сон». Интересно, что сам Ленин был не равнодушен к этому стихотворению и любил слушать романс Балакирева, написанный на его слова (51).

В то же время был решен вопрос о шифре в переписке с петербургским «Союзом борьбы», не прекращающим свою деятельность в столице. Им стало стихотворение Некрасова «Маша». Возможно, что и этот ключ был утвержден при содействии С. Радченко, продолжающего работать в петербургском марксистском подполье.

В начале мая 1900 года Владимир Ульянов получил, наконец, заграничный паспорт и начал готовиться к собственному отъезду. 19 мая в Пскове появился Юлий Мартов (видимо, для передачи имеющихся к этому времени связей), а уже вечером он вместе с Лениным выехал в Петербург. Там 21 мая их арестовывает полиция! Возможно, что история «Искры» могла «потухнуть», так и не разгоревшись. Но «блестящая» операция охранки по аресту опаснейших социал-демократов окончилась позорным провалом. Кроме незаконного посещения столицы предъявить революционерам было нечего. Хотя серьезнейшие улики были в руках жандармов – выполненные «химией» обширные конспиративные записи на ничего не значащем коммерческом счете Ульянова. Но проявить не догадались, и уже через десять дней полиция отпустила революционеров восвояси. Теперь Ленин не медлит. Он прекрасно понимает, что находится на невидимом полицейском крючке и при первой же возможности охранники постараются взять реванш. Начинается прощальное турне по России.

Сначала Ленин едет к матери в Подольск, где встречается с вызванным туда Лепешинским и уславливается с ним о шифре по стихотворению Надсона.

В начале июня по пути к жене в Уфу Ульянов останавливается в Нижнем Новгороде. Здесь жили супруги Пискуновы, которых Ленин знал через старую петербургскую приятельницу Ольгу Чачину. Для нижегородских марксистов принят шифр по стихотворению Лермонтова «Три пальмы».

15 июня Владимир Ильич уже в Уфе. И здесь калейдоскоп встреч с целым рядом революционеров, готовящихся к окончанию вынужденной ссылки. С каждым назначен свой ключ к переписке. Для Виктора Крохмаля выбрано стихотворение Некрасова «Песня». С приехавшей из Астрахани Лидией Книпович условлено стихотворение Некрасова «Калистрат». Этот же шифр был дан позднее Конраду Газенбушу, выбывшему весной 1901 года из Уфы в Самару. Для самой уфимской группы, где оставалась работать Надежда Крупская, была взята известнейшая песня на стихи А. Навроцкого «Есть на Волге утес».

10 июля 1900 года Ленин вернулся в Подольск, откуда через три дня выехал в Австро-Венгрию. Но по пути он посетил Смоленск для свидания с Иваном Бабушкиным и местными социал-демократами. Так был установлен шифр для будущей смоленской транспортной группы – стихотворение Некрасова «Плач детей». Кроме того, Ленин договорился с Бабушкиным о ведении химической переписки и посоветовал последнему в качестве симпатических чернил раствор щавелевой кислоты (52).

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 12
1 З в е з д ы у с ы п
2 В ъ с у м р а к е н е ж
3 К а к ъ б е з м я т е ж
4 Б л е щ е т ъ и х ъ
5 Т у ч к и п и
6 Ф л о т о м
7 Д а н а д о с ч
8 Н е т ъ р а в н о д у ш
9 Б о г ъ д а р о в
10 В ъ м е с я ц е и

Каждая литера при шифровании заменялась дробью в общепринятой системе. При этом вместо первого десятка цифр можно было брать второй или третий. Очевидно, что такие буквы, как «Ж» и «Ш» не присутствовали в основном ключевом квадрате, и был дополнительно введен еще 12-й столбец, где они по тексту стихотворения имелись. Так, к примеру, фраза «Нижний Нов(город)» в одном из писем зашифрована в следующем виде:

18/11 15/15 3/12 8/8 4/8 5/5 8/18 6/3 1/2 (63).

Ключ Николая Баумана был известен еще публикаторам «Переписки». Но многолетние попытки историков (в том числе, В. Н. Степанова, Ю. С. Уральского и мои собственные) так и не привели к открытию автора стихотворения. Возможно, что кто-то из читателей сумеет разгадать эту любопытную загадку искровцев.

Ясно, что в свое время приведенный шифр был условлен между Бауманом и секретарем «Искры» Смидович. И когда Надежда Крупская заняла место последней, вдруг встал вопрос о ключе «Грача». В сентябре (!?) 1901 года сам Ленин обращается к Бауману в Россию: «Сообщите химией наш ключ для переписки, я забыл. Ответьте на это письмо тотчас» (64).

Ответ «Грача», к сожалению, не сохранился, и остается только гадать – может быть, это вообще неопубликованное стихотворение какого-нибудь революционера? Но подобную идею ставит под сомнение следующее обстоятельство.

Полиция вышла на след Баумана через Киев, где под постоянным наблюдением находился искровец Виктор Крохмаль. В феврале 1902 года произошла всероссийская ликвидация частично открытой жандармами Организации «Искра». Среди прочих были схвачены Бауман и Крохмаль. Первого августа 1902 года начальник Киевского ГЖУ генерал Новицкий в своем донесении в Департамент полиции сообщал:

«В Москве по связям с Крохмалем арестованы были: … служащий в банке, мещанин Михаил Марков Меерсон… Что же касается Меерсона, то он, как оказалось впоследствии, имел сношения не только с Крохмалем, но и непосредственно с заграничными эмигрантами. 5 февраля н. ст. 1902 года Меерсон получил из Мюнхена написанное химическим способом письмо за подписью «Катя» … Весьма возможно, что адресом Меерсона только пользовались для писем, и это письмо относится не к нему, а к известному Грачу, …но так как письмо адресовано непосредственно к Михаилу Маркову Меерсону, без всякой передачи, а сам он никаких объяснений по этому поводу не дает, то вопрос этот до сих пор остается открытым» (65).

В этом обширном документе (процитированном нами только частично) полностью приводится письмо Н. Крупской (Кати) к Н. Бауману (Грачу). При этом неразобранная жандармами криптограмма дается Новицким в первозданном дробном виде.

Однако в современной публикации указано, что данный шифр прочтен в Департаменте полиции (66). Но когда? Новицкий датирует свое «отношение» первым августа 1902 года. А уже 18-го происходит невероятное – из киевской тюрьмы совершили побег сразу одиннадцать политических. Из них – десять искровцев! Все старания жандармерии и лично генерала Новицкого пошли прахом. И какой смысл был после этого дешифровщикам Департамента полиции разбирать февральский шифр Баумана, когда он в числе десяти бежавших оказался вне досягаемости российских властей – в Женеве? Но если ключ был все-таки обнаружен, значит и стихотворение, положенное в его основу, также стало известно жандармам! Как видим, здесь больше вопросов, чем ответов.

Шифровкой писем в Россию занималась преимущественно секретарь И. Смидович. Но в заграничных письмах Ленина есть одно, заслуживающее особое внимание. Имеется в виду его послание к Виктору Ногину (он же Новоселов). Этот виднейший искровец в свое время принадлежал к осколкам группы «Рабочее знамя», в которую, между прочим, входили брат и сестра Мартова – Сергей и Лидия. Будучи в полтавской ссылке одновременно с Мартовым, Ногин близко сошелся с Юлием Осиповичем. Вскоре Виктор совершил побег из Полтавы и оказался в Лондоне у своего приятеля по «Рабочему знамени» Сергея Андропова. Случилось это в сентябре 1900 года. А в октябре по рекомендации Мартова с ним связался Владимир Ульянов.

В январе 1901 года он отправил Ногину очередное письмо, в котором написал следующее:

«Мне сообщили фамилию… петербуржца… Боюсь доверить фамилию почте – впрочем, передам Вам ее таким образом. Напишите имя, отчество (на русский лад) и фамилию Алексея и обозначьте все 23 буквы цифрами по их порядку. Тогда фамилия этого петербуржца составится из букв: 6-ой, 22-ой, 11-й , 22-ой (вместо нее читайте следующую по азбуке букву), 5-й, 10-й и 13-й» (67).

Имя, отчество и фамилия «Алексея» (псевдоним Мартова) – Юлий Осиповичъ Цедербаумъ . Перед цифрой «22» Ленин опустил цифру «18», которая означает букву «Р». Если вставить ее на место, то тогда мы получим фамилию «Смирновъ» , которую имел один из членов группы «Рабочее знамя», а именно Михаил Смирнов.

Любопытно отметить профессиональный рост (как криптографа) автора письма. Если шифр Владимира Ульянова из 1895 года (к П. Аксельроду) вызвал наши скептические нарекания, то в 1901 году прогресс очевиден. Ленин очень грамотно выходит из положения, когда требуется объяснить товарищу секретный ключ. Кроме того, он (очевидно сознательно) пропускает одну букву, прекрасно зная, что Смирнов и Ногин – старые товарищи. Написание криптограммы с ошибкой – это эффективный и распространенный способ запутать нежелательного дешифровщика.

Кроме того, интересен опыт Ленина по привязке отсутствующей в ключевой фразе буквы к соседней, там имеющейся. Довольно часто подпольщики оставляли подобные буквы вообще без всякой зашифровки, что являлось грубейшим нарушением криптографических законов. В своем письме к Ногину Ленин избегает подобной ошибки. Но вот пример иного рода – послание Владимира Ульянова к Федору Гурвичу (Дану) от 22 марта 1901 года:

«Что и как с Ф 10/1 2/2 2/6 5/14 2/2 6/6 5/1 1/22 4/2 7/6 7/3 6/1?».

Криптограмма расшифровывается так: «Что и как с финлянд(скими) путями? » (68). Письмо Ленина шифровала Инна Смидович, а ключом являлось стихотворение Лермонтова «Пророк». Отсутствующая в его тексте буква «Ф» так и осталась без зашифровки. И таких примеров из переписки социал-демократов можно привести множество. Этим страдала не только Инна Смидович, но и подавляющее большинство других революционеров.

К середине апреля 1901 года в Мюнхен, наконец, с большими дорожными приключениями добралась Надежда Крупская. Уже загодя в редакции «Искры» было решено, что с ее приездом к ней отойдут все секретарские обязанности. И Инна Смидович быстро сдала свои дела. Шестнадцатым апреля датируется первое конспиративное письмо «Кати» (под этим псевдонимом знали Крупскую российские искровцы). Так началась многолетняя тяжелейшая работа на поприще тайной переписки этой выдающейся русской революционерки.

Ленин, возлагая на собственную жену секретарские обязанности, знал, что делал. Сейчас нет предела в упреках (как и сто лет назад), что он узурпировал все связи с Россией, оттеснил от общения с революционерами остальных редакторов «Искры» и вообще проявлял бонапартистские замашки. Но вряд ли это было действительно так. Просто никто из пяти других редакторов не умел или не хотел заниматься этой сложной и рутинной работой. Все «спихнули» на трудолюбивую Крупскую и все успевающего Ленина. Только Юлий Мартов помогал в переписке с Россией, но его круг общения ограничивался его братьями и сестрой (Сергей, Владимир и Лидия Цедербаумы), южными организациями и БУНДом. Все остальное легло на плечи четы Ульяновых. А работа секретаря была весьма непростая. Помощница Крупской по секретарской части в 1904—1905 годах Лидия Фотиева рассказывала, как это было:

«Переписка с Россией была тяжелой и трудоемкой работой. Она состояла из ряда операций: прежде всего полученные письма следовало разобрать, каждое письмо проявить, расшифровать зашифрованную часть текста и переписать. Затем надо было написать текст письма, направляемого в Россию, зашифровать наиболее секретную часть его, вписать все письмо химическим способом между строк заготовленного заранее и написанного обыкновенными чернилами письма, которое по содержанию не могло бы вызвать подозрения охранки. Нередко в шифровке полученных писем встречались ошибки, и приходилось долго биться над их расшифровкой» (69).

В одном из своих писем Лидия Фотиева прямо призналась: «Меня просто угнетает эта работа» (70).

При первой возможности помощники Крупской бросали секретарскую деятельность, и только она неизменно оставалась на своем посту. Той же Фотиевой она отвечала:

«То, что вы недовольны своей функцией, я понимаю, но, прочитав ваше письмо, у меня явилось желание жестоко обругать вас. Вы прекрасно знаете, что успех общепартийной работы в значительной мере зависит от того, насколько прочно будут связаны между собой различные комитеты и группы, насколько толково будут вестись сношения…. И, зная это, вы готовы сбросить работу на первую подвернувшуюся девицу, совершенно к этому делу не пригодную…» (71).

А.В. Синельников «Шифры и революционеры России»
Постепенно у Н. Крупской появлялись помощники. В разное время ей помогали Лидия Канцель (Цедербаум), Иосиф Блюменфельд, Лидия Фотиева, Мартын Мандельштам (Лядов), Мария Ульянова, Сергей Моисеев и другие революционеры, оставившие в большевистском архиве свои автографы. Но в период «Искры» все ложилось, главным образом, на плечи одной Надежды Константиновны. Уже к середине 1903 года Организация «Искра» представляла из себя внушительную для подполья структуру. В разные годы она охватывала собой около 250 революционеров, большинство из которых имели свои индивидуальные шифры. Такой же рост партии мы наблюдаем и в следующие годы. Лишь опубликованная революционная переписка вместилась в 13 объемных книг! И это только за четыре года! Сколько же всего за все подпольные будни прошло через руки ленинского секретаря писем и документов? Тысячи и тысячи. Но, благодаря усилиям Крупской, большевистская фракция РСДРП располагает ныне архивом, аналога которому нет.

Десятилетия спустя Надежда Константиновна дала свое видение собственной секретарской деятельности:

«Перечитывая сейчас переписку с Россией, диву даешься наивности тогдашней конспирации. Все эти письма о носовых платках (паспорта), варящемся пиве, теплом мехе (нелегальной литературе), все эти клички городов, начинающиеся с той буквы, с которой начиналось название города (Одесса – Осип, Тверь – Терентий, Полтава – Петя, Псков – Паша и т.д.), вся эта замена мужских имен женскими и наоборот – все сие было до крайности прозрачно, шито белыми нитками. Тогда это не казалось таким наивным, да и все же до некоторой степени путало следы».

Так же наивны были многие шифры подпольщиков и способы их переписки. Может быть, именно поэтому Крупская очень мало и скупо вспоминала об этой сфере своей деятельности, понимая, что хвастаться особенно нечем. Но она оставила для истории нечто гораздо более ценное, чем мемуары. Изучение сохранившегося эпистолярного наследия революционеров способно сегодня ответить на большинство возможных вопросов (72).

Крупская приехала в Мюнхен, уже имея богатый опыт в организации конспиративной переписки. Одна трехлетняя ссылка в Шушенском и Уфе чего стоила, когда ни на день не прерывались связи с товарищами. Благодаря опыту и сноровке Надежды, не было провалено ни одного письма из Сибири. Это также нам многое говорит.

Первым делом, за что она взялась – реформирование химической переписки. До этого момента она велась излюбленными подручными средствами подпольщиков – молоком, лимоном, солью, содой, щавелевой кислотой и т.п. Их еще широко применяли учителя марксистов народники. Но именно они же перешли к более сложным реактивам. Социал-демократы сильно отстали от своих предшественников. Рецепт народовольцев (желтая соль) был к этому времени окончательно отвергнут. И секретарем редакции «Искры» было решено не усложнять свою жизнь. Ведь вся переписка шла до этого без перебоев и провалов. Более того – молочная «химия» в течение года не была обнаружена и в петербургском Доме предварительного заключения. Так или иначе, но введенная Крупской рецептура не являлась особенно изощренной. Нестойкие природные «чернила» были заменены ею на водный раствор уксуснокислого свинца. Проявлялись они все тем же нагреванием. По письмам тех лет можно составить целую инструкцию для правил химической переписки:

1. «Не пишите лимоном, можно читать не проявляя: проявляются сами».

2. «Для писем в книгах употребляйте уксуснокислый свинец, но сделайте предварительно опыт… Можно так же писать… письма химией и в обыкновенных письмах между строк, надо брать только толстую английскую бумагу, это наилучший способ сношений».

3. «Во всех… газетах и журналах бумага ни к черту не годна».

4. «Надо писать совсем чистым пером и вовсе не нажимать, а то видно. Я писала вам про уксуснокислый свинец».

5. «Химия ваша никуда не годна, …можно было прочитать не грея. Проверьте-ка свою химию, все ясно видно было бледно желтым цветом, очевидно, состав долго стоял» (73).

Итак, с появлением Надежды Крупской в арсенале искровцев впервые начинает фигурировать уксусно-кислый свинец. Вообще свинцовые соли для «химии» широко применяли и другие революционные группировки. Так параллельно существующий «Союз русских социал-демократов за границей» считал наилучшим составом раствор азотно-свинцовой соли. Но искровцы шли своим путем. Ситуацию проясняет вышедший в 1900 году 58-й том энциклопедии «Брокгауза и Ефрона». В указанном томе помещена обширнейшая статья по симпатическим чернилам, где приведено пятнадцать их разнообразных рецептов. Здесь можно, в частности, узнать, что название «симпатические чернила» введено в конце XVII века химиком Лемортом из Лейдена. Он дал это имя водному раствору «свинцового сахара». Так называлась уксусно-свинцовая соль (она же уксусно-кислый свинец Pb(CH 3 COO) 2 ), которая в те времена в значительных количествах употреблялась в крашении и ситцепечатании.

Из всего сказанного легко напрашивается очевидная версия событий. Надежда Крупская появилась в Германии в апреле 1901 года. В это время 58-й том «Брокгауза» был уже в руках российских читателей. И при всей популярности энциклопедии в России трудно сомневаться, что искровцы почерпнули свой рецепт именно из нее! Старинный, веками испытанный химический состав стал служить искровскому подполью. Впрочем, не все было ладно и с новой «химией». Киевская искровка Августа Кузнецова жаловалась товарищам: «Пишите лимоном… Свинцовой водой ничего не вышло» (74).

Таким образом, несмотря на определенные нововведения, химическая тайнопись искровцев оставалась все такой же несложной для жандармских экспертов. Впрочем в использовании революционерами простых составов был свой смысл. Ведь если при перлюстрации химического письма возникало подозрение в его «втором дне», то никакие ухищрения уже не могли помешать специалистам обнаружить «химию». Пусть занимало это немного больше времени. Как же это происходило? Ответ мы найдем все в том же 58-м томе «Брокгауза»:

«Чтобы распознать присутствие штрихов, сделанных симпатическими чернилами на белой бумаге или между строками, написанными обыкновенными чернилами, подозрительную бумагу помещают между пластинками белого стекла, сильно придавливают последние друг к другу и рассматривают внимательно при падающем (отраженном) и проходящем свете. Нередко это дает возможность прямо прочесть даже совершенно бесцветные штрихи. В противном случае проводят по подозрительной бумаге ряд косвенно-пересекающихся линий при помощи гусиных перьев, обмакиваемых в различные реактивы, как разведенную уксусную кислоту, сероводородную воду, сернистый аммоний, йодную воду, растворы железного, медного купороса, сулемы, азотно-серебряной соли, хлорного железа, желтой и красной кровяной соли, свинцового сахара, танина и пр. Если какой-нибудь из реактивов дает положительное указание, то нетрудно отыскать соответствующий раствор для проявления всего написанного» (75).

Любопытно теперь сравнить эту статью энциклопедии с жандармским перечнем реактивов, приведенным в одном из документов той далекой эпохи:

«1. Растворить азотнокислое серебро при подкуривании аммиаком и при освещении вольтовой дугой.

2. Раствором эскулина (флюоресцирующих мест не заметно при освещении вольтовой дугой).

3. 5 %-ным раствором ализариновых чернил (контроль – бумага с надписями чистой водой).

4. Раствором желтой кровяной соли (0,5 %).

5. Раствором сернистого аммония (1 %).

6. Раствором аммиака (1 %).

7. Раствором красной кровяной соли с бромистым калием (1 %). В виду проб (1, 2, 3) пробы йодом, нагреванием и полуторахлористым железом как менее чувствительные и бесполезные применены не были» (76).

В списке жандармских экспертов фигурирует 10 химических проб и лишь по пунктам 2 и 3 мы не находим соответствия со статьей из энциклопедии «Брокгауза и Ефрона». Так что революционеры уже в 1900 году получили возможность точно знать, что проделывает с их письмами «Черный кабинет». Более всего интересен последний абзац докладной, где перечислены пробы нагреванием, йодом и полуторахлористым железом. Эти основные «проявители» революционной переписки с успехом заменялись более эффективными реакциями.

Вывод, который из всего этого могли сделать революционеры, заключается в одном: любая «химия» не имела никаких шансов устоять при экспертизе специалиста. Поэтому главной задачей подпольщиков было не дать самого повода заподозрить неладное. А это уже зависело от их мастерства. Именно в этом конспиративном искусстве Надежда Константиновна Крупская имела огромный практический опыт.

Глава четвертая
Обоюдоострое оружие

Из редакционной переписки тех лет:

Юлий Мартов – Павлу Аксельроду, июль 1901 года.

«С лондонцами, которые уехали, пробыв здесь пять дней, мы подробно потолковали, да еще и раньше с Новоселовым я жил 1/2 года на юге и достиг достаточной гармонии во взглядах. Они едут в Россию и, если только не влетят скоро, несомненно, окажут большие услуги делу. Вместе с ними у нас теперь на службе будет уже девять «нелегальных», что, конечно, нет ни у одной организации, действующей в России. К осени это число может увеличиться до 12 – 15» (77).

Дела «Искры» летом 1901 года шли на подъем. С приездом в Мюнхен в конце марта Ю. Мартова соединились, наконец, два основных редактора газеты. До этого фактически все ложилось на плечи двужильного Ленина. Прибывший Мартов усилил русские связи организации. Еще находясь под негласным полицейским надзором, он объехал многие южные марксистские кружки Харькова, Киева, Екатеринослава, Крыма. В Полтаве Юлий Осипович основал деятельную искровскую группу. Руководство ею приняла на себя его старая приятельница Любовь Радченко, но вскоре она обосновалась в Харькове (ключ к шифру у нее остался полтавский – Пушкин, «Брожу ли я…»).

Мартов вошел в контакт с организацией «Южный Рабочий», особенно с редакторами издаваемой одноименной газеты – Сергеем Харченко и Ефремом Левиным. Тогда же был условлен шифр между ними – поэма Пушкина «Граф Нулин».

Серьезная искровская группа была заложена в Киеве, где стараниями Виктора Крохмаля сложилась основная южная база «Искры». Ключом киевских искровцев стало стихотворение Лермонтова «Дума».

В Кишиневе обосновался Леон Гольдман, устроивший при помощи редакции «Искры» и БУНДа знаменитую подпольную печатню. От первой были получены деньги, вторые снабдили типографским станком. О шифре договорились весной 1901 года, когда Гольдман приезжал в Мюнхен обучаться печатному делу. Им стало стихотворение Некрасова «Плач детей».

В Вильно работал бежавший из-под надзора Сергей Цедербаум. Основная его задача – организация транспорта через прусскую границу и связь с БУНДом.

В Москве и прилегающих к ней фабричных районах активно действовали Николай Бауман и Иван Бабушкин. В Астрахани находилась Лидия Книпович. Через нее редакция связалась с бакинскими революционерами – Левиком Гальпериным, Леонидом Красиным, Ладо Кецховели и Николаем Козеренко. Их энергией создавалась подпольная типография «Нина» и закладывались персидские транспортные пути «Искры». В Пскове на своем посту оставался Пантелеймон Лепешинский. В Петербурге работал Степан Радченко.

За границей также не дремали. Еще в конце 1900 года под руководством Михаила Вечеслова в столице Германии возникла первая зарубежная группа содействия «Искре». На первых порах в ее задачи входил сбор денежных средств. Но к лету 1901 года Берлин превратился в центральный пункт транспортировки газеты в Россию. На адрес Вечеслова приезжали экспедиторы, а он снабжал их литературой, упакованной в чемоданы с двойным дном. Способ был стар, как сама контрабанда. Но на первое время все сходило удачно. Среди берлинских искровцев назовем Анну Ульянову-Елизарову, супругов Федора и Веру Гурвич, Инну и ее брата Петра Смидович. К их кружку (по сведениям секретной агентуры) примыкала группа «Сибирских социал-демократов». Среди последней врач Владимир Броннер и его жена.

«Искра» и ее российские помощники все более наращивали свою деятельность. Один за другим выходили очередные номера (к декабрю 1901 года их было уже 13). Для примера – «Южный Рабочий» за полтора года сумел издать только пять номеров своей одноименной газеты!

Департамент полиции, еще не видя за искровской конспирацией всей глубины организации, тем не менее тоже почитывал подпольную прессу. Открытый политический призыв к свержению самодержавия, упор на рабочих, явная симпатия к «Искре» оппозиционной части общества – все это могло далеко зайти.

«Рабочий класс – коллектив такой мощности, каким в качестве боевого средства революционеры не располагали ни во времена декабристов, ни в период хождения в народ, ни в моменты массовых студенческих выступлений. Чисто количественная его величина усугублялась в своем значении тем обстоятельством, что в его руках обреталась вся техника страны, а он, все более объединяемый самим процессом производства, опирался внизу на крестьянство, к сынам которого принадлежал; вверху же, нуждаясь в требуемых знаниях по специальности, необходимо соприкасался с интеллигентным слоем населения. Будучи разъярен социалистической пропагандой и революционной агитацией в направлении уничтожения существующего государственного и общественного строя, коллектив этот неминуемо мог оказаться серьезнейшей угрозой для существования порядка вещей»

– так проницательно оценивал марксистскую угрозу глава московской охранки Зубатов (78).

Опасность социал-демократических идей все больше беспокоила Департамент полиции. Но если раньше марксисты действовали в определенных районах страны, то с появлением «Искры» все стало гораздо сложнее. Стремясь сгруппировать вокруг центральной политической газеты разрозненные и разбросанные по всей стране кружки, агенты «Искры» действовали уже во всероссийском масштабе – от западных и южных границ до восточных.

Один за другим под знамя «Искры» вставали все новые и новые революционеры. Одними из первых были Сергей Андропов и Виктор Ногин, лондонские эмигранты. И царская агентура четко фиксирует их планы. 12 марта 1901 года директор Департамента полиции Зволянский подписывает директиву:

«Ввиду полученных указаний, что разыскиваемый… дворянин Сергей Васильев Андропов предполагает прибыть из-за границы в Россию по чужому паспорту, Департамент полиции считает полезным разослать вместе с сим фотографические карточки, в двух видах, названного Андропова» (79).

Но только к началу июля 1901 года Андропов и его друг Ногин появляются в Мюнхене (в совершенно законспирированном искровском центре) для получения перед отъездом в Россию последних инструкций. Среди прочего условлен и ключ к шифру – начало поэмы Пушкина «Руслан и Людмила» (У Лукоморья дуб зеленый). Выбран район действия – Одесса. Решен вопрос о маршруте проникновения в Россию. С этой целью Андропов и Ногин отправляются в Берлин. Через искровскую группу содействия и связанных с нею контрабандистов революционеры, наконец, оказываются в Вильно у их старого товарища по «Рабочему знамени» Сергея Цедербаума (Якова). И здесь планы Андропова и Ногина начали резко меняться. Вся троица решает более важным ехать не в Одессу, а в Петербург, где дела «Искры» были не блестящи. Там, в вотчине российского «экономизма», революционеры решили основать искровскую районную газету. Это было полное непонимание главного плана «Искры» – покончить с кустарничеством и сплотить местные организации вокруг центрального печатного органа. Все силы (и литературные, и материальные, и людские) бросались на выполнение этой сверхзадачи. И вдруг собственные агенты устроили такой демарш!

Ответ Ленина скор и резок:

«Это что-то невероятное! После целого года отчаянных усилий… вдруг опять рассыпать храмину и возвращаться к старому кустарничеству. Более самоубийственной тактики для «Искры» я не могу себе представить!.. Мы требуем, чтобы новый план был брошен» (80).

Доводы Ленина возьмут верх. Но пока, не зная отношения редакции к их решению, Ногин и Андропов разъехались – Виктор к матери и брату в Москву, а Сергей к сестре в Уфимскую губернию в город Бирск.

Не бездействует и полиция. 20 июля 1901 года Зволянский подписывает телеграмму в Московское охранное отделение к Зубатову:

«По достоверным указаниям Андропов и Новоселов выехали из-за границы в Россию… Должны теперь находиться в Москве. Примите тщательные меры к выяснению и учредите неотступное секретное наблюдение, сопровождая при выездах. Жду уведомления. Директор Зволянский» (81).

Полиция не скоро узнает, что упомянутый Новоселов есть рабочий Виктор Ногин, но его уже ищут по всей империи. Однако в Москве след искровца обнаружен не был. А Виктор был там и терпеливо ждал ответа редакции.

Наконец в середине августа 1901 года Ногин получил письмо «Кати» (Крупской):

«Мы ничего не имеем против того, чтобы вы и Брусков ехали в Питер. Питер для нас очень важен, и у нас там совсем нет своих людей. Только как для вас Питер в смысле безопасности? В Одессу поедет теперь свой человек… Главным образом против чего мы возражаем…. – это против устройства массовой газеты (не литературы, а именно газеты)… Доставка литературы вам будет обеспечена…» (82).

Конфликт был улажен. И Виктор Ногин отправился в Петербург. Но предварительно он написал письмо в Бирск Андропову (Брускову), информируя товарища о событиях. Туда же он отправил ответ Ленина, полученный им через Вильно от С. Цедербаума.

Переписка Москвы и глухого уральского городка не проходит мимо жандармов. 21 августа Зволянский просит выяснить Уфимское ГЖУ, не находится ли разыскиваемый Андропов у его сестры, на имя которой идут конспиративные письма. И уже 26 августа он арестовывается на пристани Казани. При нем обнаруживают фальшивый паспорт, жидкость для химической переписки и ленинское шифрованное письмо, выполненное между строк сборника стихотворений Тана.

Тем временем 2 сентября в Санкт-Петербурге появился Ногин. Уже на следующий день он информирует искровский центр в Мюнхене:

«Даю вам адрес до половины октября: 4.1 2.3 4.2 4.5 8.3 9.1 11.5 4.3 10.1 12.2 8.4 1.10 2.2 3.3 7.18 8.14 3.2 4.5 3.5 4.2 4.3 7.3 6.1 6.2 7.7 2.7 2.5 7.1 2.10 1.4 4.1 3.2 5.3 6.5 8.14 12.2 6.1 6.2 3.2 4.13 3.5 9.1 10.6 9.2 2.4 6.3 3.1 6.4 8.1 8.2 ф 1.5 4.1 3.3 2.8 11.5 9.1 5.3 3.3 6.13 3.4 1.8, письмо обязательно начинайте со слов «Дорогой друг». Перешлите этот адрес и в Берлин, сообщите им, что я не могу понять систему их ключа (сам ключ я знаю) и потому прошу пользоваться ключом, употребляемым вами со мною… Ваш Яблочков» (83).

5 сентября скалькированное в «Черном кабинете» и расшифрованное письмо неизвестного Яблочкова легло на стол директора Департамента полиции. Адрес гласил: « Вас(ильевский) Ост(ров), шестая л(и)ния, дом семнадцать, кв(артира) девятнадцат(ь), Нат(а)лье Руфовне Штенгер». Ключ к шифру был не сложен – Пушкин, «У Лукоморья дуб зеленый». Справки навели быстро – упомянутая Штенгер 23 августа прибыла в Петербург из Берлина. Вместе с ней приехала и дочь – Наталья фон Бах, очень подозрительная особа. Установленное наблюдение за квартирой Штенгер и привело сыщиков к Яблочкову. Зафиксированы были его многочисленные контакты с давно известным полиции Степаном Радченко, а так же с только что прибывшими из Берлина студентками Ревекой Рубинчик, Августой Минской и Елизаветой Мандельштам. Вскоре в Петербурге объявился и Сергей Цедербаум, тут же попавший в орбиту жандармского наблюдения. Прослежены были его встречи с известным членом СПб. «Союза борьбы» Николаем Аносовым, ведавшим сношениями с заграницей и иногородними организациями. Из постоянно перлюстрируемых писем Яблочкова жандармы узнали о создании Петербургского отдела «Искры» и об активно ведущихся переговорах о слиянии искровцев с «Союзом борьбы». Полиция ждала результатов, а пока фиксировала переписку социал-демократов. Например:

Редакция «Искры» – Яблочкову.

«Вот адрес для явки с чемоданами. Берлинцы бьют тревогу и написали Грачу, чтобы он взял чемоданы. Мы уже говорили про них Грачу, но пока их, очевидно, никто не взял, и лучше всего будет, если возьмете Вы» (84).

«Настрочите питерских девиц, чтобы они писали аккуратно, присылали корреспонденции и всякие листки, а то с Питером нет никаких связей» (85).

Между тем, кольцо слежки все более сжималось. Для «внутреннего освещения» была даже задействована серьезная агентура – на встречу с Яковом (Сергеем Цедербаумом) вышел Михаил Гурович, известный издатель марксистского журнала «Начало». Он пользовался особым доверием «Союза русских социал-демократов» и их российских приверженцев. И никто не подозревал, что «Начало» издавалось на деньги полиции, а его редакция была тем «аквариумом», в котором жандармы ловили нужную им «рыбку». Именно после встречи

Цедербаума и Гуровича полиция точно выяснила место нахождения редакции «Искры» .(Мюнхен) и роль Берлина в транспортировке газеты через прусскую границу.

С конца сентября наблюдение за Яблочковым и Яковом становится неотступным. 2 октября 1901 года в 10 часов 20 минут Ногин встретился в Ботаническом саду с Ревекой Рубинчик. В тот же день вечером прямо на улице Петербургской стороны искровский агент был арестован. Только тогда жандармы дознались, что Яблочков, Новоселов и Ногин – одно и то же лицо.

С арестом искровского представителя и бегством из Петербурга Цедербаума в столице из крупных искровцев оставался только С. Радченко. Да и тот под угрозой провала свернул активную подпольную деятельность. Редакция «Искры» начала срочно восстанавливать связи. Еще перед своим арестом Ногин сообщил в Мюнхен:

«Берлинцы и т.д. удивительные люди…: до сих пор я не получил от них ни одного письма. Я не могу объяснить их молчание неимением времени, так как их знакомые, живущие здесь, получают чуть не каждую неделю письма» (86).

Полиция перехватывает послание. Она прекрасно знает, о ком идет речь. «Знакомые берлинцев», «питерские девицы» – это давно установленные агентурой Н. фон Бах, Р. Рубинчик, А. Минская и Е. Мандельштам. Их заграничная переписка так же берется под контроль.

Но «Катя» (Крупская) ищет питерские связи именно через берлинских искровцев – от них получены адреса и шифр.

1 декабря 1901 года Крупская отправляет в Петербург очередное письмо, шифруя его берлинским ключом:

«Ваш знакомый 7.6 1.4 4.5 5.2 6.2 2.1 5.1 10.2 1.1 6.5 3.9 1.10. Очень рады, что 5.11 1.4 8.3 2.6 6.5 2.3 2.1 9.5 4.1 5.5 1.9 9.4 3.9 попадает в среду рабочих…» (87).

Письмо не находит адресата. 4 декабря произошел форменный разгром питерских искровцев. Подверглись одновременному обыску 24 лица, 10 из них арестованы. В их числе Степан Радченко, Ревека Рубинчик, Елизавета Мандельштам, Августа Минская. Шифровку Крупской прочитали уже жандармы. Ключом к ней оказалась прямоугольная таблица, построенная по слову «Вашингтонъ» (азбука в 35 букв, «Й» в конце алфавита): см. Таблицу 6.

Таблица 6

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15
1 В г д е ж з и i к л м н о п р
2 А б в г д е ж з и i к л м н о
3 Ш щ ъ ы ь Ђ э ю я Θ й а б в г
4 И i к л м н о п р с т у ф х ц
5 Н о п р с т у ф х ц ч ш щ ъ ы
6 Г д е ж з и i к л м н о п р с
7 Т у ф х ц ч ш щ ъ ы ь Ђ э ю я
8 О п р с т у ф х ц ч ш щ ъ ы ь
9 Н о п р с т у ф х ц ч ш щ ъ ы
10 Ъ ы ь Ђ э ю я Θ й а б в г д е

Судя по шифру, секретарь редакции «Искры» Катя писала в столицу:

«Ваш знакомый чемоданы взял. Очень рады, что через Вас «Искра» попадает в среду рабочих…».

Речь в письме шла о питерском посланце, получившем в Берлине чемоданы, где под двойным дном транспортировалась «Искра».

Возможно, криптограмма предназначалась Августе Минской, отвечающей в петербургской искровской группе за доставку литературы. При ее аресте жандармами было изъято другое письмо, в котором речь шла также о транспорте, но только с прусской границы через группу «Якова». Шифр этого послания в полиции разобрать не смогли. Зато был арестован сам Сергей Цедербаум при очередной попытке организовать переброску подпольной литературы в Петербург (88).

Что же касается шифра «Вашингтонъ», то он, очевидно, был условлен в Берлине никак не позднее середины июля 1901 года. Именно тогда через столицу Германии проследовал в Вильно Ногин. И об этом шифре он писал в своем письме в редакцию от 2 сентября. Только систему его он так и не сумел понять. Дело в том, что уже тогда ключ одновременно использовался в двух вариантах, но искровцу этого не объяснили. Совсем скоро на юге России жандармы столкнуться с тем же самым шифром, но в другой его интерпретации… А пока жандармский розыск выплеснулся за пределы Петербурга.

В начале октября 1901 года, еще не зная о провале Яблочкова-Ногина, редакция «Искры» адресовала ему очередное письмо. Вероятно, полиция смогла заполучить и его:

«Лучше всего будет, если вы поедете в Одессу. Там у нас свой представитель, но ему одному не справиться. А пункт важный для нас в отношении приемки и развозки литературы» (89). Там же сообщался и ключ к шифру одесского агента «Искры» – «Тодорки» (стихотворение Пушкина «Пророк»).

С этого момента в Одессе начинаются активные розыски. Впрочем, обнаружить «Тодорку» не представляло большой сложности. Ею оказалась бывшая ссыльная Конкордия Захарова, прописавшаяся в Одессе по собственному паспорту. Более того – даже заграничная тайная корреспонденция на первых порах приходила по ее же адресу! И с 19 октября все письма «Тодорки» начинают оседать в «Черном кабинете».

А.В. Синельников «Шифры и революционеры России»

5. Письмо Н. Крупской к К. Захаровой (Тодорке) от 1 /14/ декабря 1901 года.
Копия (перлюстрация) из архивов полиции.
Ключ к шифру Тодорки – стихотворение А. Пушкина «Пророк».

Захарова к этому времени уже имела некоторый подпольный опыт. Еще в 1897 году по делу СПб. «Союза борьбы» ее выслали в Вятскую губернию в город Орлов, где рвением властей сформировалась деятельная колония будущих искровцев. Сразу после ссылки Конкордия выехала в Харьков, а оттуда за границу. Весной 1901 года революционерка осуществила путешествие с транспортом «Искры» по семи городам России, а в августе становится одесским представителем редакции. Главной ее задачей являлось налаживание транспортировки газеты через Болгарию. В сентябре 1901 года к «Тодорке» прибыл курьер Иван Загубанский с первыми чемоданами «Искры». Так начал действовать «Тодоркин путь». Не чувствуя еще опасности, Захарова вела обширную переписку с Мюнхеном, Берлином и местными организациями марксистов. Но арестовывать «Тодорку» жандармы не торопились. Наконец, в руки полиции попадает ее очередное письмо в редакцию газеты:

«Сообщите сегодня же в Варну – комната есть , пусть приезжают по адресу Княжеская 20, кв. 23, Гейман. Ждут» (90).

Все послание, конечно, зашифровано, но ключ полиции уже прекрасно известен. Ясно вполне и о чем идет речь – в Одессе ждали очередной искровский транспорт. С его прибытием и наметили ликвидацию подпольщиков. 1 декабря, почти одновременно с петербургскими арестами, начался одесский разгром.

Спустя две недели, 16 декабря, в ночном вагоне поезда Киев – Харьков молодая женщина писала письмо:

«Ночь. Вагонная тряска, тусклое освещение… но ни души в вагоне, кроме меня, есть чернила и перо, а свечку из фонаря можно вынуть и поставить к себе на столик. При таких условиях я написала довольно успешно несколько писем и хотя немного устала от них, но хочу и вам написать, хоть несколько слов... Страшно тяжелое впечатление произвело на меня пребывание в Одессе. Более основательно трудно было погибнуть. Часа в три дня прямо с вокзала со всем багажом взяли господина, а в пять часов дня на улице взяли Тодорку. Дома ничего не нашли, но скверно то, как оказалось, что уже недели за две до этого начали перехватывать письма Тодорки… и, говорят (узнали косвенным образом), что открыт ключ. Соображайте и обдумывайте…» (91).

Упомянутый в письме «господин» был И. Загубанский, «Тодорка» – К. Захарова, а писала послание Инна Смидович – близкая подруга Конкордии, недавний секретарь «Искры», а сейчас ее ответственный эмиссар. В качестве доверенного лица она в конце ноября прибыла в Киев для участия в намечаемом южными искровцами съезде агентов организации. А пока она скиталась по России, объезжая местные комитеты. В Одессе «Димка» нашла только пепелище.

«Соображайте и обдумывайте…» А подумать, в самом деле, было о чем. С начала осени жандармы стали с удивительной регулярностью громить искровские группы. Настоящих причин редакция, конечно, не знала. Агент «Искры» М. Сильвин писал впоследствии в Мюнхен: «Становится грустно от сознания, что два-три месяца – средняя продолжительность политического существования» (92).

Озабоченная провалами своих агентов (в первую очередь, вероятно, в Петербурге) редакция в 13-ом номере газеты от 20 декабря 1901 года поместила воззвание «Вниманию революционеров». Кто его автор – неизвестно. Но, как будто подгадав под одесский разгром, в воззвании говорилось:

«В последнее время стало вновь известно несколько печальных случаев, когда обыски и аресты были вызваны непростительною оплошностью революционеров… Поэтому всякий революционер… обязан, по нашему мнению, непременно шифровать адреса, имена и конспиративные поручения, каким бы путем письмо не посылалось…».

А дальше редакция «Искры» прибавляла уже от себя:

«Добавим со своей стороны, что шифр – оружие обоюдоострое, ибо жандармы легко сумеют раскрыть всякий шифр, если не применять при шифровании особых предосторожностей. Безусловно, необходимо:

1) не отделять слова от слова;

2) не повторять часто одинаковых знаков, особенно знаков для наиболее употребительных букв;

3) писать шифр так, чтобы нельзя было узнать системы шифра;

4) не употреблять слишком известных стихотворений и книг.

Без соблюдения этих правил шифр прямо-таки недопустим» (93).

Кто конкретно мог стоять за этой краткой инструкцией? Ленин, Мартов или Крупская? Работа с шифрами была прямой обязанностью секретаря «Искры». И скорее всего именно Надежде Константиновне и принадлежит авторство. Однако 4-й пункт «инструкции» вступает в прямое противоречие с действующей тогда искровской практикой. Трудно назвать неизвестными произведения классиков русской поэзии Пушкина, Лермонтова, Крылова, Некрасова и Надсона. Обращусь в этой связи к небольшой статистике. За весь период деятельности Надежды Крупской на ее посту секретаря различных партийных структур (1901 – 1905 годы) для стихотворных шифров было использовано свыше 20 произведений Пушкина и столько же Лермонтова, 15 басен Крылова, 16 стихотворений Некрасова и 10 Надсона. Все остальные встречаемые в материалах переписки стихотворные ключи редки и задействованы не более, чем по единственному разу, причем часто это известные революционные песни. Комментарии здесь излишни. Искровцы сами прямо нарушали то, что декларировали в газете. Достаточно было полицейским экспертам однажды выяснить, что для шифрования их конспиративных писем использовалось какое-нибудь стихотворение, как с очевидностью напрашивался вывод – все другие, не разобранные криптограммы, также могли быть перекрыты по произведениям того же автора! А объемы томов перечисленных поэтов не так уж велики – не более одной-двух книжек на каждого. Задача криптоаналитиков сильно облегчалась при правильном угадывании некоторых букв и слов, что при частичном (оазисном) шифровании делалось сравнительно легко. В этом случае отпадала необходимость монотонного пересмотра подряд всех стихотворений. Следовало выбирать лишь те, где имелись известные буквы. Поэтому-то так опасно было оставлять редкие знаки без зашифровки. Но то, что с такой очевидностью ясно сейчас, тогда не воспринималось столь однозначно. Почему? Ответить точно на этот щекотливый вопрос могут только сами революционеры.

Воззвание о шифрах не было прямо связано с жандармским открытием одесского ключа «Тодорки». Об этом говорит простое сопоставление дат. Письмо Смидович о провале в Одессе датировано 16 декабря. Между этим днем и 20 декабря (выход 13 номера) стоит очень короткий временной промежуток, чтобы успеть получить известие об аресте и открытии шифра Захаровой, да еще оперативно отреагировать на это в печати. Но совпадение двух дат было символично и зловеще. И это оказалось лишь началом.

В середине декабря 1901 года в Киев по адресу «Большая Житомирская, дом 22, квартира 2, Софье Николаевне Афанасьевой» пришло письмо из Германии. Адрес был в полиции хорошо известен, как и сама девица Афанасьева – она же член Киевского комитета РСДРП «Елена». Писала ей секретарь «Искры» «Катя»:

«Получили оба ваши письма. Только теперь ясно себе представляешь, как нужна была ваша поездка. Ведь до сих пор мы не могли ни от кого добиться… сообщения о положении вещей. Отправила вам вчера письмо в 7.1 3.6 4.3 7.6 [ Киев ]… Имярек переслал нам письмо 7.1 7.3 1.4 5.1 – ой [ Кузн/ецов/ой ], где она описывает свои первые впечатления… От Тодорки все нет писем… Крепко целую» (94).

Было понятно, что Афанасьева есть только «почтовый ящик» для другой, неизвестной еще искровки. Очень скоро шифр ее письма перестал быть преградой для полиции.

В качестве ключа оказалось взято широко известное в радикальных кругах стихотворение некоего Нарциса Тупорылова «Гимн новейшего русского социалиста». Оно было опубликовано в первом номере журнала «Заря», ставшем теоретическим органом искровцев. Случилось это в апреле 1901 года и только самые доверенные искровцы знали, что под шутливым псевдонимом скрывался редактор «Искры» Юлий Мартов.

А.В. Синельников «Шифры и революционеры России»

6. Стихотворение Ю. Мартова, ставшее ключом к шифру И. Смидович (Димки) в конце 1901 года.

Все внимание полиции теперь было обращено на Софью Афанасьеву. Она появилась в Киеве в середине августа 1901 года, вступив отсюда в деятельную связь с Берлинской группой содействия «Искре». Непосредственно переписывался с ней некто «Имярек» (позже жандармы установят его как Федора Гурвича). Знали в полиции и Августу Кузнецову – близкую подругу Афанасьевой, прибывшую в Киев в начале ноября все из того же Берлина. Она тоже отбывала вятскую ссылку, затем работала в берлинской группе содействия «Искре», а осенью 1901 года выехала на родину. Революционерки были окружены плотным наблюдением. Оставалось только дождаться, кто явиться к Афанасьевой за письмом «Кати». А предназначалось оно И. Смидович. Однако попала она под наблюдение совсем в другом месте – 10 января 1902 года на Киевском почтамте при попытке получить письмо из Одессы. Сразу взятая в проследку под кличкой «Модная», Инна долго филировалась агентами наружного наблюдения по многим городам России. Постоянно перлюстрировалась и корреспонденция некоей «Димки» – как оказалось, той же «Модной». Кроме ключа по «Гимну…», часть писем шифровалась иным путем – по стихотворению Некрасова «Внимая ужасам войны», что так же стало известно жандармам. Но Инне Смидович тогда сопутствовала удача – объехав за 45 дней на глазах у филеров 16 городов, она даже во время большого киевского провала умудрилась уйти за границу.

Киевский провал 1902 года – это особая страница в истории «Искры». Впервые в борьбе с революционерами полиция скоординировала силы всех розыскных ведомств юга России, подчинив их начальнику Киевского ГЖУ генералу Новицкому. Последний начал карьеру еще во времена процесса 193-х пропагандистов. Теперь же на закате своей блестящей службы генерал решил потягаться с марксистами. Сам киевский разгром готовился загодя, расчетливо, не спеша. В поле жандармского внимания оказались не только искровцы. Началось все гораздо раньше – с организации «Южный Рабочий». История ее такова.

К январю 1900 года в Екатеринославе сложилась активная группа марксистов (в основном ссыльных), основавших газету «Южный Рабочий». Вокруг этого предприятия сформировалась впоследствии организация, сыгравшая немалую роль в создании РСДРП. Еще весной 1900 года екатеринославцы планировали собрать очередной съезд партии. С этой целью давний товарищ Ленина по Самаре Исаак Лалаянц (один из первых редакторов подпольной газеты) даже виделся с ним в Москве. Ленину и всей литературной тройке прямо предлагалось принять активное участие в съезде и возглавить редакцию будущей центральной газеты. На это Лалаянц получил мотивированный отказ.

Встреча бывшего шушенского ссыльного и лидера «Южного Рабочего» была тут же зафиксирована московскими филерами – за Лалаянцем уже длительное время шел «хвост». Искали типографию газеты. Наконец слежка за ним привела в «тихий домик» в Кременчуге, где сотрудники Зубатова обнаружили печатню. 16 апреля 1900 года начался массовый разгром «Южного Рабочего». Был схвачен и сам И. Лалаянц. Одновременно в Екатеринославе, Харькове, Полтаве, Кременчуге было проведено более ста арестов и множество обысков. Намеченный в Смоленске на 6 мая второй партийный съезд не состоялся. Хотя его техническая часть стараниями членов «Южного Рабочего» Андрея Гинзбурга и Владимира Розанова была подготовлена полностью. В Смоленск явились только делегаты от заграничного журнала «Рабочее Дело» и БУНДа.

Попытки созвать съезд на этом не прекратились. Очередная из них опять была связана с «Южным Рабочим», БУНДом и заграничным Союзом. В сентябре 1900 года съезд был намечен в Париже – резиденции рабочедельцев. Но на явку из России прибыли всего два делегата – Леон Гольдман из Одесского комитета и Осип Ерманский от харьковских социал-демократов. Попытка вновь не удалась. Будущие искровцы не приняли в ней никакого участия. Да и вряд ли этого хотели.

Апрельской ликвидацией «Южного Рабочего» Зубатову не удалось полностью искоренить крамолу. Во время арестов уцелели два редактора газеты Сергей Харченко и Андрей Гинзбург. Вместе с полтавским ссыльным Ефремом Левиным им удалось уже к ноябрю 1900 года выпустить очередной, третий, номер издания. К этому времени редакция была вновь скорректирована. По полицейским причинам из нее временно устранился Левин, зато вошел вернувшийся из Парижа Осип Ерманский (Геноссе). Последний, работая в Харьковском комитете РСДРП, был теснейшим образом связан с «Рабочим Делом». Именно он с этого момента стал играть в редакции «Южного Рабочего» доминирующую роль. И если до этого стараниями Харченко и Мартова отношения между двумя организациями были дружественными и деловыми, то с появлением «Геноссе» они стали быстро охлаждаться. Ситуация еще более усугубилась к весне 1901 года. Состоящий под негласным надзором полиции бывший студент петербургского Лесного института Сергей Харченко перебрался на жительство из Полтавы в Харьков. И в мае его неожиданно арестовала полиция.

При обыске у Харченко были обнаружены многочисленные тщательно зашифрованные адреса. Потребовалось несколько месяцев, пока дешифровщики полиции сумели разобрать текст. Комментируя декабрьские 1901 года провалы в Ростове-на-Дону, один из членов Донского комитета РСДРП писал своему товарищу:

«Говорят, что аресты объясняются тем, что в Харькове восемь месяцев назад у кого-то нашли зашифрованные адреса арестованных и только теперь как-то умудрились прочесть» (95).

Этим «кто-то» и был Сергей Харченко. Разобранные адреса принадлежали 20-ти лицам в Смоленске, Ростове, Кишиневе, Полтаве, Екатеринославе, Николаеве и Киеве. Все перечисленные города попадали в сферу непосредственных интересов «Южного Рабочего», и в них Харченко имел надежные связи. Оказались в зашифрованном списке и лица, поддерживающие близкие контакты с искровцами.

Например, по явке «Леовская, 73, глазная лечебница, Квятковской, спросить Квятковского, пароль: «Правда ли, что в Кишиневе запрещено носить очки»» была установлена близкая связь Харченко с кишиневским ссыльным и транспортером «Южного Рабочего» Александром Квятковским (сыном легендарного народовольца). Но полиция не предполагала, что он одновременно являлся экспедитором находящейся в том же Кишиневе искровской типографии.

Среди киевских адресов в записной книжке Харченко был и адрес адвоката Виктора Крохмаля – главного южного представителя «Искры». Шел конец 1901 года. Разбор записей подпольщика оказался во многом запоздалым. Но адреса давали направление дальнейших розысков, приведших весной 1902 года к новому разгрому «Южного Рабочего».

Лишь в отношении Виктора Крохмаля все было гораздо проще. Полиция и без записей Харченко давно уже обратила внимание на этого бойкого присяжного поверенного. Но, как раз к моменту расшифровки его адреса, стала все больше вырисовываться роль Крохмаля (он же «Красавец» и «Загорский») как лидера искровцев всего юга России. Слежка за ним с этого момента становится неотступной. Филеры вели его по всей стране – в Киеве, Витебске, Москве, Харькове… Тщательно фиксировались все встречи «Красавца», а затем контакты скрупулезно проверялись. Постоянно перлюстрировалась обширная конспиративная переписка революционера.

Постепенно генералу Новицкому удалось убедить Департамент полиции, что именно Киев «для юга империи является центром революционной и социалистической деятельности всех фракций». В Киев от Департамента полиции был направлен чиновник по особым поручениям Московского охранного отделения Леонид Меньшиков. Вместе с ним прибыл отряд летучих филеров. Охота началась. К началу 1902 года наблюдение по Киеву захватило уже 200 лиц. «Лидировал наблюдение» Виктор Крохмаль. А он как будто не ощущал упорной слежки.

К этому времени в организации «Искры» стал назревать опаснейший конфликт между самой заграничной редакцией и ее местными агентами. Видные искровцы – Виктор Крохмаль и Леон Гольдман – недовольные диктатом Ленина и Мартова и увлеченные «местным патриотизмом», выработали свой проект реорганизации искровской деятельности. Редакции предлагалось прекратить вмешательство в дела российских организаций. Функции ее ограничивались подготовкой очередных номеров «Искры», а вся издательская база планировалась к переносу в Россию. К этому времени активно развернули свою работу подпольные типографии в Кишиневе и Баку.

Таким образом «отцы» «Искры» Ленин, Мартов и Потресов прямо отодвигались от того, что они так долго вынашивали и создавали: от непосредственного руководства революционным движением в России. Это был один из первых конфликтов подобного рода и надо было срочно что-то предпринимать. На январь 1902 года в Киеве было намечено решающее совещание российских искровцев. От редакции на него направилась Инна Смидович. На этом фоне подготовки к важнейшей встрече, которая грозила коренным образом изменить всю дальнейшую историю «Искры», резко усилились разъезды, переписка и личное общение между революционерами. И все это в момент особенно усиленного полицейского наблюдения. Результаты были плачевными. Непосредственно через Крохмаля жандармы вышли на давно разыскиваемого московского представителя «Искры» Николая Баумана, на харьковскую группу Любови Радченко, на остатки петербургских искровцев, на транспортную группу Иосифа Басовского, на кишиневскую типографию Леона Гольдмана… Полиции стали известны «почтовые ящики» подпольщиков в Киеве, Николаеве, Харькове, Полтаве, Москве, Петербурге, Кишиневе, Одессе… Были вскрыты многие шифры искровцев – или в результате их прямой дешифровки, или через перлюстрированную переписку. Так жандармы сумели заглянуть внутрь искровской организации.

К февралю накалилась атмосфера в Киеве – готовилась масштабная общегородская демонстрация, приуроченная к приближающейся годовщине отмены крепостного права в России – 19 февраля 1861 года. 17 января 1902 года киевский «Черный кабинет» изъял и перлюстрировал очередное письмо С. Афанасьевой, хорошо уже известной по связям с Крохмалем и переписке с Берлином. Поэтому к письму отнеслись со всей серьезностью:

«Дорогой товарищ! … Настроение у нас крайне напряженное. Демонстрация будет, вероятно, назначена на 21305272901923 . Полиция всячески старается дезорганизовать силы… В высших сферах решено положить сразу конец всем демонстрациям – стрелять в толпу. Новицкий вернулся из Питера чуть ли не с неограниченными полномочиями на случай «бунта» … Елена» (96).

Это было одно из многих перехваченных писем в Берлинскую группу содействия и непосредственно к Федору Гурвичу (Дану). И полиция уже сумела разобрать шифр «Елены». Им являлся один из вариантов давным-давно известного народовольческого ключа. А в качестве опорного лозунга было выбрано слово « Вашингтонъ », по которому строилась вся ключевая таблица. Так в глазах жандармов и Департамента полиции соединились искровцы Петербурга и Киева. И там, и здесь их объединял общий ключ, но системы его использования резко отличались друг от друга. Однако таблица шифра составлялась на том же 35-ти буквенном алфавите с «Й» в конце азбуки (см. таблицу 7).

В сущности ключевая табличка Афанасьевой представляет собой все ту же таблицу Виженера. Но в отличие от нее верхний ряд букв заменен на их порядковые номера в правильной азбуке. Это обстоятельство коренным образом повлияло на схему шифрования, хотя принцип ключа не изменился. Раньше знаки для криптограммы выбирались из самой таблицы. Теперь же из нее последовательно брались уже буквы открытого текста. Это было похоже на обычный квадратный ключ. Но здесь отмечалось только местоположение буквы в строке, а не сама строка. Если же криптограмма прерывалась обыкновенны письмом, то при следующей шифровке счет возобновляли с начала – с первой строки. При этом можно было вставлять какие угодно числа – вместо первого десятка брали четвертый, пятый и т.д. В довершение ко всему Афанасьева ввела в свой шифр фиктивные цифры – ими считались первый и последний знаки каждой новой криптограммы.

Так, шифрзапись: «21305272901923» превращалась в новый ряд чисел: 13 05 27 29 01 02. Разбираются они как «первое».
Фиктивные знаки в периодический шифр начали вставлять еще народники. Им же вообще принадлежит честь внедрения в подпольную деятельность «шифра Виженера», трансформированного в «гамбеттовский ключ». Главное здесь отличие – введение в таблицу верхнего цифрового ряда. И это очень существенно. Раньше таблица употреблялась исключительно при буквенном виде криптограммы. Затем у народовольцев появился сокращенный гамбеттовский шифр, где суммы чисел уменьшали по модулю 30. Если приглядеться, то легко понять, что шифр Афанасьевой есть табличная запись сокращенной гамбеттовской системы.

Таблица 7

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35
в г д е ж з и i к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ ъ ы ь Ђ э ю я Θ й а б в
а б в г д е ж з и i к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ ъ ы ь Ђ э ю я Θ й а
ш щ ъ ы ь Ђ э ю я Θ й а б в г д е ж з и i к л м н о п р с т у ф х ц ч ш
и i к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ ъ ы ь Ђ э ю я Θ й а б в г д е ж з и
н о п р с т у ф х ц ч ш щ ъ ы ь Ђ э ю я Θ й а б в г д е ж з и i к л м н
г д е ж з и i к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ ъ ы ь Ђ э ю я Θ й а б в г
т у ф х ц ч ш щ ъ ы ь Ђ э ю я Θ й а б в г д е ж з и i к л м н о п р с т
о п р с т у ф х ц ч ш щ ъ ы ь Ђ э ю я Θ й а б в г д е ж з и i к л м н о
н о п р с т у ф х ц ч ш щ ъ ы ь Ђ э ю я Θ й а б в г д е ж з и i к л м н
ъ ы ь Ђ э ю я Θ й а б в г д е ж з и i к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ ъ

Интересно в этом шифре и то, что нумерация буквенного ряда как бы сдвинута на один столбец вправо. Это делало шифр искровки еще более похожим на шифр Виженера, что, несомненно, говорит об их ближайшем родстве и прямой связи с опытом землевольцев и народовольцев. Однако в самом ближайшем будущем нумерацию таблицы шифра искровцы начнут вести прямо от букв лозунга. И мы знаем только один пример подобного шифра, близнеца таблицы Афанасьевой – это ключ ее подруги Августы Кузнецовой. Она переписывалась с берлинским искровским центром по слову «Семипалатинскъ» . Разница с системой «Елены» заключалась лишь в порядке введения фиктивных цифр – у Кузнецовой ими являлись три первых знака каждой новой шифрзаписи. Впрочем, это мало помогло революционерке - жандармы разобрали и ее шифр тоже.

Несмотря на то, что цифровой вариант таблицы Виженера получил в деятельности искровцев широкое распространение, мы не знаем его названия. Общее наименование «гамбеттовский» подпольщики сохранили для классического варианта шифра. Но есть все же одна зацепка. Августа Кузнецова появилась в Киеве в конце ноября 1901 года. И уже 20 числа она отправила в Берлин первое конспиративное письмо. В нем она напоминает товарищам свой ключ:

«Ключ м у д р е н ы й [разрядка моя – А.С.], такой же как у Елены, только слово другое» (97).

Нет никакого сомнения, что внедрение новой шифрсистемы в искровскую практику принадлежит Берлинской группе содействия. Начиная с июля 1901 года (когда через Берлин проехал Ногин) она уже была в ходу. В августе того же года в Киев выбыла Афанасьева, поздней осенью туда же направляется Кузнецова. Система их шифра одинакова. Одновременно с ними квадратным ключом « Вашингтонъ» переписывались с Берлином и Мюнхеном петербургские искровки Рубинчик, Мандельштам и Минская. Все пять революционерок были выходцами из Берлинской группы содействия «Искре». Близость даты отъезда Афанасьевой (август 1901 года) и появление в сентябре в Петербурге «имярековских девиц» (Рубинчик, Мандельштам и Минская) указывает на общую подготовку их отъезда Федором Гурвичем (он же Дан и Имярек). Поэтому здесь совпал ключ к шифру Киева и Питера. И, как мы увидим из дальнейшего, искровцы зачастую использовали одновременно обе системы шифра при одинаковом ключе даже в одном письме! Именно так применял подобный шифр Ф. Гурвич – наставник всех пяти берлинских искровок. Исходя из всего вышесказанного, я бы предложил дать новой периодической системе искровцев название «мудреного ключа», как его именовала Августа Кузнецова. Судя по всему, так называли подобный шифр берлинские искровцы.

Вообще использование квадратной развернутой таблицы для двух разных систем шифрования – явление примечательное. В принципе, все книжные, стихотворные, квадратные, мудреные, гамбеттовские системы есть суть одного и того же метода. Каждый из этих шифров можно представить как буквенную таблицу с различными правилами извлечения из нее шифрзнаков. Очень просто было превратить любой стихотворный или книжный ключ в «прыгающую» со строчки на строчку систему, давая лишь привязку отсутствующих букв к имеющимся. Но до этого нововведения подпольщики так и не дошли. А это был бы интересный шифр!

Через два года Иосиф Басовский (выдающийся искровский агент) предложил мудреную систему по слову «Шаляпин» для переписки редакции «Искры» с ним самим, а так же с членами ОК по созыву II cъезда РСДРП Борисом Гольдманом и Петром Красиковым (98). В своем письме он подробнейшим образом описал свой шифр, привел ключевую таблицу и дал все нужные объяснения. Когда-то шифр Басовского произвел на юного автора этой книги исключительное впечатление. Новый шифр казался вершиной криптографического искусства! Видимо, того же мнения придерживались и другие советские партийные историки. Восхищаясь шифром «Дементьева» (под этим именем значился Иосиф Басовский), называя его «новой разновидностью техники шифрования», они относили появление системы к началу 1903 года. По мысли историков «Искры», именно тогда подпольщики, озабоченные провалами старых шифров, активно внедряли более стойкие и сложные виды (99). Но как теперь ясно, такая трактовка совершенно не соответствует реальному положению дел. Подобные шифры появились в арсенале первых народников и давно уже не представляли больших проблем при расшифровке их опытными криптоаналитиками. Все это было только повторением пройденного и возврат к шифру Виженера из XVI века.

Но мы сильно отклонились от нашего повествования. Давайте вернемся в напряженную атмосферу Киева зимы 1902 года. В конце января А. Кузнецова писала товарищам за границу:

«Не приведи Боже нынче влететь на демонстрации… Между тем теперь такая слежка, что прямо недоумеваем, отчего еще все живы. Чего эти идиоты ждут, не понимаем. Или арестуют накануне демонстрации? Вообще очень странно» (100).

Киевская демонстрация, о которой информировали берлинских искровцев Афанасьева и Кузнецова, состоялась днем позже – не первого, а второго февраля. На Крещатике готовая к выступлению полиция быстро навела порядок. Но на прилегающих к центральной части города улицах началась настоящая схватка и свалка. Третьего числа все повторилось. В числе многих арестованных демонстрантов оказался и «Дементьев» – Иосиф Басовский. Это предопределило сроки всей киевской ликвидации.

Из постановления №4 по Киевскому ГЖУ:

«1902 года, февраля 8 дня, в г. Киеве. Начальник ГЖУ генерал-майор Новицкий, рассмотрев добытые розыском и наружным наблюдением по г. Киеву и другим городам, продолжавшимся непрерывно в течение десяти месяцев, с апреля 1901 года, сведения о преступной деятельности различных революционных организаций и фракций в течение минувшего 1901 года и в начале текущего года, нашел:

Жизнь и опыт последних лет с несомненностью выяснил, что город Киев для юга империи является центром революционных и социалистических фракций…

Постановляю: в ночь с 8 на 9 февраля произвести общую по г. Киеву ликвидацию, подвергнув обыскам всех лиц, отмеченных наблюдением, не оставляя в розыскных целях ни одного человека, так как при частных ликвидациях всегда можно упустить главное…» (101).

Так по Киеву и другим южным городам России покатилась волна арестов. Только в Киеве в ночь с 8 на 9 февраля было схвачено 200 человек и сделано 163 обыска. А в Одессе подверглись «изъятию» 50 революционеров и обыскано 66.

Юлий Мартов летом 1901 года насчитывал в искровской организации девять нелегалов – Сергея Андропова (Брускова), Виктора Ногина (Новоселова), Ивана Бабушкина (Богдана), Николая Баумана (Грача), Иосифа Басовского (Дементьева), Левика Гальперина (Лошадь), Леона Гольдмана (Акима), Любовь Радченко (Лейбу), Сергея Цедербаума (Якова) (102). К концу марта 1902 года не осталось ни одного. Были схвачены и все участники предполагаемого киевского совещания искровцев. Только Инне Смидович чудом удалось «вывернуться». Разгром был полный. Но Киевской ликвидацией успех полиции не ограничился.

В середине декабря 1901 года Киевским «черным кабинетом» было перлюстрировано, а вскоре и дешифровано письмо неизвестной искровки из Харькова на подставной адрес Крохмаля в Киеве. Незнакомка писала: «Я уезжаю совсем на Север сегодня… Сношения с Акимом остаются на вашу долю исключительно и это необходимо, а потому книгу, которая получится на ваш адрес, перешлите Акиму немедля и напишите, что это требует быстрого исполнения; предварительно попросите у него теперь же для этой цели адрес… Адрес для писем ему – Николаевская 14, Е. Шиндер, ключ – «Плач детей» Некрасова…» (103).

Скажем сразу – адрес дешифровщики разобрали не совсем верно и полиция не сумела до конца прояснить его. Но название улицы прочли совершенно правильно. Это была основательная зацепка в поиске искровской подпольной типографии. Адресом лично занимались филеры московской охранки во главе с Меньшиковым. Кое-что о нелегальной печатне жандармы уже знали.

Департамент полиции – Заведующему заграничной агентурой П. Рачковскому в Париж от 5 октября 1901 года:

«Из совершенно постороннего источника, заслуживающего, однако, безусловного доверия, получены указания, что русская типография «Искры» находится в Полтаве, …помещается на одной из главных улиц… В числе работающих находятся давно разыскиваемые Департаментом Мера Гинзбург и Леон Гольдман» (104).

В Полтаве типографию не обнаружили. Харьковское письмо давало новый след. Автором его оказалась Любовь Радченко, жена схваченного в Петербурге Степана Радченко. Туда же по разрешению полиции выехала Любовь Николаевна. С арестом мужа жившие с ним малолетние дети остались одни. Все свои обязанности по сношению с типографией она вынужденно сдала «Красавцу». Но в письме к Крохмалю Радченко не указала город. Сначала полиция заподозрила сам Харьков. Но безуспешно. Такой улицы там не оказалось. Предстояла планомерная проверка всех южных городов. И только 12 марта 1902 года капкан, наконец, захлопнулся. Надежда Крупская писала полтавским искровцам:

«Аким был взят при следующих обстоятельствах: он пошел на вокзал опускать письма и был случайно узнан одесским шпионом, который настоял на его аресте. Дома у него сделали обыск, взяли технику, много литературы и два заграничных письма…» (105).

Однако случайности места не было. Из доклада начальника Бессарабского ГЖУ – прокурору Одесской судебной палаты:

«Секретно. 13 марта 1902 года. Вечером 12 сего марта был задержан около вокзала г. Кишинева неизвестный, который по наружным приметам был признан за разыскиваемого …Гольдмана Леона Исакова, виленского мещанина, привлеченного в 1900 году при Виленском ГЖУ дознанием по делу Виленского кружка «Литовской социал-демократической партии», и после освобождения своего из-под стражи … бежал, … а затем проживал нелегально…».

Среди обнаруженных на кишиневской квартире Гольдмана вещественных доказательств помимо типографии, шрифта, подпольных брошюр нашли и маленький клочок бумажки с цифрами 12/1 9/2 4/5 7/10 12/4 и т.д. Это было одно из конспиративных писем искровцев. К сожалению, это все, что нам о нем известно. Но по ключу «Плач детей» получим расшифровку: « Мой се… » (106). Остальной «химически проявленный огнем» текст письма для нас безвозвратно потерян. Но, возможно, автором его была все та же «Лейба» – «Лейбович» – Любовь Радченко, уехавшая в конце 1901 года на Север – в Петербург. Так закончилась эта полицейская история. Леонид Меньшиков, извлекая уроки из своего длительного розыска, писал начальнику Особого отдела Департамента полиции Ратаеву 29 марта 1902 года:

«Прецедент с типографией «Искры» является довольно поучительным. Законспирирована она была необычайно. Все сношения с ней руководящего центра искровцев велись, очевидно, при помощи переплетенных книг с почтовыми тайниками в корках оных (таких книг при типографии обнаружено более дюжины)».

Интересно, что в начале лета 1902 года по почтовым учреждениям страны был разослан тайный циркуляр о вскрытии в почтовых посылках переплетов подозрительной толщины, где, по данным полиции, пересылались революционные издания (107). Об этом проинформировала своих читателей «Искра». Так может доклад Меньшикова и этот циркуляр были как-то связаны между собой? Первый послужил толчком в появлению второго. А почему нет? Все может быть…

В середине марта 1902 года из Петербурга в Киев ушло письмо, давшее еще одно направление в жандармском розыске.

«Его Высокоблагородию Л. П. Меньшикову 18 марта 1902 года.
М. г. Леонид Петрович!

Поспешаю препроводить Вам для соображений и для самой тщательной разработки копию расшифрованного химического письма с подписью «Катя» (по почерку Апполинария Хворостанская…) по конспиративному адресу Рябова в Самару. Это письмо, если им надлежащим образом воспользоваться может дать в наши руки всю организацию «Искры». Господин директор признает в высшей степени желательным, дабы Вы приняли на себя трудную и чрезвычайно деликатную задачу самолично поехать в Воронеж и в качестве нелегального заграничного делегата отправиться по указанному адресу и с надлежащей явкой вступить в сношения с американцами и таким путем добраться до «Северного Союза»… Предлогом для явки может послужить хотя бы известие о кончине Акима, т.е. типографии, или же об аресте Квятковского с компанией…

Начальник Особого отдела Департамента полиции Л. Ратаев» (108).
Еще весной 1902 года жандармы не догадывались, кто скрывается под именем «Катя». К сопроводительному письму было приложено обширное письмо Крупской к некоему «Грызунову». Под упомянутой кличкой числился Глеб Кржижановский, но и этого полиция тогда не знала. В послании искровского центра говорилось:

«У нас арестованы чуть не все прежние люди: Грач, Лейбович, Красавец, Лошадь, …Дементьев… - и потому все функции в расстройстве. Приходится спасать остатки… Поэтому было бы чрезвычайно важно, чтобы Грызунов … повидался… с Семеном Семеновичем (3.3 12.11 20.5 х 10.3 2.3 2.25 14.5 17.3 22.4), ибо он хотя и расположен к нам, но для того, чтобы он решился действовать решительно, надо с ним еще хорошенько столковаться…» (109).

А дальше Крупская в обширной криптограмме дала «Грызунову» подробнейший выход на «Семена Семеновича». Искровский секретарь датировала свое письмо 8 марта. Но уже через десять дней (!) оно было полностью расшифровано в Департаменте полиции, а по его содержанию были приняты соответствующие меры. За эти дни письмо должно было дойти из Германии через посредников в Россию, попасть из «черного кабинета» в Особый отдел Департамента полиции, а там дешифроваться. На все про все десять дней! Впрочем, задача экспертов не была особенно трудной. Ключом к шифру «Кати» и «Грызунова» являлось стихотворение Надсона «Друг мой, брат мой» – популярнейшее произведение поэта!

И жандармы без труда прочитали:

«Чрезвычайно важно, чтобы Грызунов … повидался с Семеном Семеновичем ( Сев/ерным/ союзом ) … Адрес – Воронеж, Садовая улица, собственный дом , Софья Александровна Мартынова . У этого лица попросить вызвать кого-либо из американцев…».

А.В. Синельников «Шифры и революционеры России»

7. Стихотворение С. Надсона, являющееся ключом к шифру Псковской группы
содействия «Искре» (1901 год) и Самарского центра русской организации «Искры» (1902 год).

Его высокоблагородие и милостивый государь Леонид Меньшиков с блеском и артистизмом выполнил коварный жандармский план. В 1909 году он скроется от бывших коллег за границей и начнет оттуда систематически выдавать жандармские секреты. Оправдываясь перед революционерами, Меньшиков писал в 1911 году в «Голосе социал-демократа»:

«В 1902 году я, состоя чиновником особых поручений при Московском охранном отделении, получил приказание выяснить «Северный рабочий союз». Пользуясь явками и паролями, добытыми агентурным путем (перлюстрация химической зашифрованной переписки искровцев), я под видом нелегального явился к так называемым «американцам»… в Воронеже, и, получив от них рекомендации, объехал в течение недели города Ярославль, Кострому и Владимир, где имел свидания с социал-демократическими деятелями (Варенцова, Богданов, Багаев и др.). Результатом моего доклада по начальству была «ликвидация», во время которой было арестовано несколько человек».

«Несколько человек» – это 51 член «Северного рабочего союза», его законсервированная типография, искровский эмиссар Федор Гурвич и подробнейшая информация о внутреннем состоянии социал-демократического движения в России. Что ни говори – блестящая и образцовая операция полиции.

Как мы помним, ключ по стихотворению «Друг мой…» был задействован в России еще летом 1900 года – в переписке с руководителем Псковской группой содействия П. Лепешинским. Осенью 1901 года в Мюнхене у Ленина и Крупской появились давно ожидаемые Глеб и Зинаида Кржижановские. До этого они жили на станции Тайга под Томском, где Зинаида Павловна отбывала оставшийся год ссылки. Вероятно там, в Мюнхене, и был супругам дан ключ Лепешинского. Ведь все они были старыми друзьями по минусинской ссылке. Очень может быть, что к этому времени переписка Лепешинского также находилась под жандармским контролем и его шифр стал известен полиции. Тогда оперативность разбора ею переписки с Кржижановскими становится более понятной.

Попадая в руки жандармов, революционная корреспонденция не только оседала в архивах полиции. Охранники предпринимали все усилия, чтобы не дать подпольщикам заподозрить, что их письма регулярно «разрабатывают» в «черных кабинетах». Но как это можно было сделать практически? Ведь после проявления химического письма уже невозможно было вернуть ему прежний вид. Но не будем торопиться и дадим слово историку В. Н. Степанову:

«Зачастую в интересах политического сыска переписка Особым отделом не прерывалась. «Специалисты» по подделке почерков изготовляли копию письма, воспроизводившую все его мельчайшие особенности, которая и посылалась адресату. Широко практикуя подделку писем, полиция получала возможность контролировать через «черные кабинеты» переписку лиц, попавших в поле ее зрения, и тем самым быть в курсе дел, как отдельных членов партии, так и той или иной организации в целом» (110).

В штате Департамента полиции был некий В. Н. Зверев, выходец из Московского охранного отделения – подлинный виртуоз по подделке любых почерков. В жандармских документах указаний на такую практику можно найти множество. Например:

«Все подобные письма калькируются, воспроизводятся химическим способом и отправляются по назначению» (111) – это о письмах К. Захаровой. А вот о переписке «Северного рабочего союза»: «Означенное письмо было воспроизведено и отправлено по назначению» (112).

Поэтому нет ничего удивительного, что в архиве Н. К. Крупской запросто можно обнаружить подделки, выполненные в полиции. А оригиналы их разрабатывались в Петербурге.

С этой точки зрения интересно посмотреть на одно из писем И. Смидович от 30 декабря 1901 года. В современных публикациях указано, что в искровском архиве находится подлинник письма, но утверждать это категорически вряд ли кто возьмется. Мы уже знаем, что множество посланий «Димки» были перехвачены жандармами, прекрасно знали они и оба ее шифра. Так что упомянутое нами письмо могло вполне «задержаться» в «черном кабинете» и полиции. Сведения же в нем содержались крайне важные – описание результатов поездки искровского эмиссара в Петербург сразу же после разгрома там подполья в начале декабря 1901 года. Цитируем:

«Адрес Аркадия для писем следующий: Питер, Малая Морская, 16, Бруно К. Шварц, Василию Ивановичу Курятникову. Ключ: стихотворение Некрасова «Меж высоких хлебов затерялося», в письмах химией» (113).

«Аркадием» был выдающийся летучий агент «Искры» Иван Иванович Радченко. Длительное время жандармам не удавалось прояснить его псевдоним. Но самого революционера она прекрасно знала. Еще в январе 1902 года, филируя за «Модной», агенты зафиксировали ее свидание с проживающим в Санкт-Петербурге счетоводом конотопским мещанином Иваном Радченко, 27-ми лет.

А.В. Синельников «Шифры и революционеры России»

8. Страница зашифрованного письма И. И. Радченко редакции «Искры»
от 26 (13) июня 1902 г. Ключ к шифру – Н. Некрасов «Похороны».

Революционный послужной список «Аркадия» был велик – с 1898 года он под руководством старшего брата Степана проходил подпольные науки в СПб. «Союзе борьбы». А с возникновением «Искры» всецело примкнул к ней.

После разгрома Кишиневской типографии полиция выяснит, что первоначально у супругов Риман (Леон Гольдман и Мера Гинзбург) проживал в качестве квартиранта счетовод Иван Радченко. Каким «счетоводством» занимался он вместе с Гольдманом станет ясно только в марте 1902 года. Но все розыски Радченко успехов не дадут – к этому времени он уже будет нелегалом.

С февраля 1902 года по петербургскому адресу Курятникова пошли химические шифрованные письма из-за границы. Адресовались они «Аркадию» и

«Касьяну». Неизвестному в полиции революционеру редакция «Искры» передавала все уцелевшие после арестов связи. Так что значение «Аркадий» приобретал в глазах сыщиков чрезвычайно высокое.

Письма на Курятникова перлюстрировались, дешифровывались и тщательно изучались. Шифр, впрочем, был прост – даже не имея перехваченного письма И. Смидович, определить ключ по стихотворению Некрасова «Похороны» не было слишком сложной задачей.

Уже прокатилась по России волна опустошительных арестов, уже «Искра» призвала своих агентов не употреблять слишком известных стихотворений и поэтов. Но практически ничего не изменилось! Развязка наступила 27 августа 1902 года. В этот день жандармы арестовали Василия Курятникова. Адрес его для переписки «Аркадия» был давно отменен, ибо из Киева редакции сообщили, что «о Курятникове спрашивали, знали фамилию, но не знали города» (114).

Постоянно фиксируя неуемную деятельность «Аркадия-Касьяна» в Петербурге, полиция никак не могла к нему подобраться. Решено было действовать через Курятникова. На первом же допросе он сообщил следователям, что получал письма для Ивана Радченко, с которым жил в 1900 году вместе на одной квартире. Затем Радченко уехал, сославшись на болезнь матери. Лишь в 1901 году они снова встретились. Как отмечает полиция, Курятников «после некоторых колебаний… написал совершенно откровенное показание в форме заявления… в котором довольно объективно выяснил свою роль в передаче заграничной корреспонденции».

Дальнейшие драматические (и одновременно – комические) события передает одно из писем той поры:

«Его [Курятникова – А.С.] призывали в охрану и допрашивали, для кого он получал письма, и он выдал Касьяна, хотя утверждал обратное, и наклеветал на одно лицо совершенно непричастное (по его словам, чтобы спасти Касьяна). Последний узнал об этом от него самого у него на квартире, где в соседней комнате были шпионы, которые бросились за ним, когда он выскочил на лестницу после заявления Курятникова, что ему не уйти, так как весь двор занят полицией. Выхватив из двери ключ, он запер ее снаружи и успел удрать… Можно судить поэтому, как его будут искать» (115).

Чудом Радченко и на этот раз удалось уйти от ареста. Его схватят 4 ноября 1902 года на ночном вокзале Пскова с паспортом на имя почетного гражданина Моторина и с «чернильницей с химическим бесцветным составом». Ивана Радченко ждала Петропавловская крепость, Восточная Сибирь… И еще долгая жизнь русского революционера, инженера и организатора советской промышленности. Оборвется она в 1942 году в самый разгар войны. Но не на фронте от вражеской пули, а в сталинских лагерях…

Арест Ивана Радченко был во многом запоздалым шагом полиции. За восемь месяцев ему, под постоянным жандармским прицелом, удалось то, что так тщательно хотели ликвидировать охранники осенью и зимой 1901/1902 года. «Аркадий» оказал решительное влияние на Петербургский «Союз борьбы» и его руководство встало на искровские позиции. Он своими беспрестанными разъездами от Самары до Баку создавал, собирал, связывал, налаживал разбитые полицией искровские ячейки. Одна за другой местные организации вставали под знамя «Искры». «Касьян» заложил основы транспортной организации «Искры», создав ее бюро. И главное – под его энергичным давлением в самый канун ареста в Пскове был воссоздан Организационный комитет по созыву II съезда РСДРП.

Конечно, ничего этого жандармы тогда не ведали. Поздней осенью 1902 года новый директор Департамента полиции Лопухин с торжеством докладывал Николаю II:

«Что касается группы «Искра», то ей нанесен решительный удар, так как она с последними арестами 4 и 27 [в действительности – 28-го числа – А.С.] минувшего ноября в Питере и Москве потеряла всех своих проживающих в России нелегальных заграничных представителей и лучшие местные силы. Все арестованные лица задержаны при этом с поличным».

Император наложил на документ соответствующую докладу резолюцию: «Весьма успешно».

Было чему радоваться. Вслед за арестами в Пскове и Петербурге, когда за решеткой оказались 12 активнейших искровцев (Радченко, Лепешинский, Краснуха, Копп и др.), последовал разрушительный московский провал. Обе столицы России были, по мнению жандармов, основательно вычищены от искровской заразы.

В Москве же события разворачивались следующим образом. 30 августа 1902 года туда прибыла нелегальная «Юлия Николаевна Каменская». На ее беду она сразу обратилась за помощью к известной среди местных революционеров Анне Егоровне Серебряковой. Никто не знал, что еще с народовольческих времен эта обаятельная женщина служит агентом полиции. Во многом благодаря ей в Москве громилось одно революционное подполье за другим. Так с первых шагов очередной искровский представитель оказался под наблюдением охранки. За личностью Каменской скрывалась разыскиваемая полицией 28-ми летняя Вера Васильевна Гурвич, урожденная Кожевникова, жена врача, окончившая курс СПб. женской гимназии. Мужем Веры был не раз нами упомянутый Федор Ильич Гурвич (он же Дан). Кожевникова стала известна полиции с 1895 года как периферийный работник СПб.«Союза борьбы». Сосланная вместе с мужем в Орлов, она в 1900 году возвратилась в Петербург. Там в 1901 году Вера вновь была привлечена к дознанию по делу объединенной организации «Рабочее знамя и Социалист». Не дожидаясь ареста, революционерка скрылась в Германии.

В Берлине ее ждал вернувшийся из ссылки муж и она становится одной из активисток искровской группы содействия. Ей поручаются ответственные дела. Так во время переезда редакции «Искры» из Мюнхена в Лондон, Вере доверили выпуск очередных номеров в Германии. Весной 1902 года Федор Гурвич был арестован в России. И Вера решает ехать нелегально в Москву, где в это время сидел в Таганской тюрьме Федор Ильич.

28 августа 1902 года Надежда Крупская проинформировала Ивана Радченко: «К Старухе [Москва – А.С.] поехала Наташа (жена Виктора)» (116). «Наташа» и «Виктор» – Вера и Федор Гурвичи.

Попав с первых шагов в проследки охранки, «Наташа» длительное время не чувствовала слежки. Между тем каждый ее шаг фиксировался, а заграничная переписка тщательно перлюстрировалась. Сохранилось значительное количество перехваченных писем. Но в подлинниках осталось всего два – оба они содержат шифр, разобранный в московской охранке.

Первое письмо датируется 13 октября 1902 года. Начинается оно так:

«Простите, дорогие друзья, что так редко пишу… Вероятно мой геноссе [Глафира Окулова – А.С.] вам сообщил о нашем свидании с 17091422242628 , он произвел на нас чудное впечатление…» (117).

Лишь этот фрагмент сохранился в расшифровке полиции. Здесь был все тот же мудреный ключ, задействованный искровцами в Киеве с осени 1901 года. Однако примененный для построения алфавит был значительно короче – 29 букв (см. таблицу 8).

Таблица 8

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29
С т у ф х ц ч ш щ ы ь ю я а б в г д е ж з и к л м н о п р
Е ж з и к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ ы ь ю я а б в г д
В г д е ж з и к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ ы ь ю я а б
Е ж з и к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ ы ь ю я а б в г д
Р с т у ф х ц ч ш щ ы ь ю я а б в г д е ж з и к л м н о п
Н о п р с т у ф х ц ч ш щ ы ь ю я а б в г д е ж з и к л м
О п р с т у ф х ц ч ш щ ы ь ю я а б в г д е ж з и к л м н

По приведенному в таблице ключу прочесть шифр Гурвич-Кожевниковой легко: «… о нашем свидании с Горьким …»

Так что у истоков «романа» Максима Горького с большевиками стояла будущая меньшевичка Вера Кожевникова. И с самого начала за этой «интимной связью» негласно подсматривала охранка.

Ключ «Северно» следует, вероятно, читать как «Северное…» Дальше может быть масса вариантов. Некоторый свет на ключевую фразу «Наташи» проливает ее более раннее письмо от 13 сентября 1902 года:

«Я от вас не получила ни одного письма… Может быть вы забыли, что я вам давно писала, что четвертое слово надо вычеркнуть. Обратите на это внимание, боюсь, что вы меня не понимаете» (118).

Из этого следует, что ключевая фраза «Наташи» состояла, в конечном итоге, из трех слов. Но только первое из них нам известно. Интересно, что муж Веры (Федор Дан) имел аналогичный шифр – ключевую фразу из трех слов при азбуке в 29 букв.

Раньше мы уже выяснили, что мудреный ключ начал внедряться в искровских организациях через берлинцев. Кстати, сама Вера Кожевникова вышла из той же группы содействия, что и Афанасьева с Кузнецовой. Но в данном случае мы видим переписку не с Берлином, а с редакцией «Искры» – Надежда Крупская постепенно осваивала новую для себя систему шифрования.

Второе письмо Кожевниковой-Гурвич, содержащее цифровую криптограмму, написано через месяц – 13 ноября 1902 года, незадолго до ареста московских искровцев. Речь в нем снова идет о М. Горьком. Однако ключ к шифру уже иной. Но полиция читает и его. Искровка сообщила Крупской пароль к писателю: «От вересаевской Наташи». Стоит напомнить, что прототипом этого персонажа Вересаева была его троюродная сестра Инна Смидович, хорошо знакомая Вере по совместной работе в Петербурге, Орлове, Берлине и Мюнхене! Так что пароль придуман совсем не случайно.

Затем Кожевникова пишет о неизвестной личности, явившейся к Горькому и заявившей, что писатель должен иметь «дело не с нами, а с ним». Дальше цитируем по тексту:

«Сей же неизвестный господин с нами не повидался, и мы не имеем возможности его найти. Он назвал себя 26-1, 1-5, 2-3, 7-6, 16-2, 3-5, 4-2, 1-11, 3-9, 7-5, 11-4, 12-1, 22-5, 31-4. Теперь нам очень важно знать, кто это такое – наш ли это человек» (119).

Шифр к этому письму так же стал известен полиции. Им была поэма Некрасова «Саша». Ключ принадлежал Глафире Окуловой. В отличие от «Наташи», ее послал в Москву искровский Самарский центр. 8 сентября 1902 года Глеб Кржижановский сообщил в редакцию:

«Зайчик [Окулова – А.С.]… направлен нами на продолжительный срок к Старухе [в Москву – А.С.] для подкрепления тамошних сил. Будет писать вам запасным «Саша» Некрасова» (120).

По этому ключу шифр читается как: «Он назвал себя Г. номером первым ».

Письмо искровки показательно тем, что его расшифровали одновременно и Крупская и охранка! Причем в Лондоне это сделали в части приведенной криптограммы неверно. Значит, за границу ушла подделка письма! И возможно, что ошибку в шифре в нем допустили жандармские специалисты. Полиция вела слежку за Кожевниковой и Окуловой безукоризненно. Вся их переписка копировалась, изучалась и отправлялась дальше. Но ни разу они не заметили в получаемых ими письмах чего-то тревожного. Осенью 1902 года наступила развязка. При подготовке арестов в Петербурге Департамент решил одновременно вычистить и Москву. 28 ноября на заседании московского комитета РСДРП была арестована «Наташа». А 9 декабря такая же участь постигла Г. Окулову. Москва в который раз осталась без искровских представителей.

В начале 1902 года вышла книга В. И. Ленина «Что делать?» Процитируем некоторые строки из этой выдающейся работы: «Мы идем тесной кучкой по обрывистому и трудному пути, крепко взявшись за руки. Мы окружены со всех сторон врагами и нам приходится почти всегда идти под их огнем. Мы соединились, по свободно принятому решению, именно для того, чтобы бороться с врагами…» Эти возвышенные строки вождь большевиков относил к искровцам.

А следующий пассаж обращен к революционерам-кустарям, как любил их именовать сам Владимир Ильич:

«Новые ратники шли в поход с удивительно первобытным снаряжением и подготовкой. В массе случаев не было даже почти никакого снаряжения и ровно никакой подготовки. Шли на войну, как мужики от сохи, захватив одну только дубину» (121).

Весь 1902 год шла опустошительная травля искровцев. Но ни Ленин, ни его товарищи не понимали, что шифры, которым они полностью доверялись, и были той самой сохой и кустарничеством. Мы проследили целый год бескомпромиссной схватки жандармов и революционеров (с осени 1901 по осень 1902 годов), и везде одним из существенных факторов разгрома искровских групп были их совершенно неудовлетворительные шифры, неумелое их применение и удивительная самонадеянность.

Царская полиция, пройдя через кровавую борьбу с народовольчеством, имела к началу ХХ века огромный опыт по преследованию революционеров. Против вчерашних студентов боролись матерые жандармы, талантливые сыщики и дешифровщики. Все это так! Однако было одно «но»! Полиция защищала режим, который к началу ХХ века практически исчерпал себя. С бурным революционным потоком уже не смогла бы справиться никакая политическая полиция! А создание РСДРП становилось делом ближайшего времени.

Глава пятая
Белостокская конференция

Возникшая в марте 1898 года Российская социал-демократическая рабочая партия еще долгое время представляла собой аморфное, не связанное никакими центральными учреждениями образование. Это была некая совокупность комитетов, групп и отдельных революционеров, раздираемая межфракционными противоречиями, амбициями вождей и неустанными полицейскими преследованиями.

В надежде не формально, а фактически создать РСДРП марксисты не раз пытались собрать очередной съезд. В их представлении только отсутствие Центрального комитета мешало воссозданию единой организации. Но это была лишь иллюзия.

Тем не менее, благодаря инициативе «Южного Рабочего», БУНДа и «Союза русских социал-демократов за границей», в начале 1900 года такая попытка была предпринята. Организаторы съезда всячески старались привлечь к участию в нем Ленина и Мартова. Но «тройственный союз» отнесся к подобной идее отрицательно. Однако Ленин терпеливо ждал результата и даже в июле 1900 года явился к техническому устроителю съезда члену «Южного Рабочего» В. Розанову. Там, в Смоленске, Ульянов из первых рук узнал все подробности неудачной попытки – на явку съезда прибыли лишь три российских делегата — бундовцы Н. Портной, Д. Кац и представитель самого «Южного Рабочего» А. Гинзбург. От Заграничного Союза присутствовал бундист Т. Копельзон. От крупнейших местных комитетов РСДРП не было никого. Ленин еще раз убедился в несвоевременности проведения партийного съезда. 16 июля он пересек границу России.

«Прежде чем объединиться, и для того, чтобы объединиться, мы должны сначала решительно и определенно размежеваться» – так писал Владимир Ульянов осенью 1900 года в редакционном заявлении «Искры». Это «размежевание» искровцы и поставили во главу угла своей деятельности. Принципиальная борьба с российским «экономизмом» до предела обострила отношения «Искры» и «Рабочего Дела». А война с национализмом БУНДа привела к скорому охлаждению связей и с этой организацией.

В течение следующего 1901 года заграничные социал-демократические группировки делали неоднократные попытки сблизить свои позиции. С этой целью на осень в Цюрихе был назначен даже объединительный съезд. Накануне его, 14 сентября, Надежда Крупская в письме к своей близкой подруге Лидии Книпович пояснила позиции и планы редакции «Искры»:

«Сейчас нужна такая организация, которая бы объединила все районы, сплотила бы вокруг себя все революционные элементы, чтобы в критический момент можно было поднять на ноги всех. Опыт Центральных комитетов показал неприменимость их к русским условиям. Сплотиться легче всего около какого-нибудь прочно стоящего революционного органа. Таким органом хочет стать «Искра»… Приходится встречать вражду со стороны комитетов, которые, например, подобно Питерскому, ставят условием принятия в свои члены выход из организации «Искры»… Приходится бороться с непониманием публики вреда районных органов, которые только мешают объединению, вызывая местный патриотизм (вроде «Южного Рабочего», который считает «Искру» конкурентом и мешает ей в организационных делах)… Будет на днях съезд, но толку не будет никакого, наперед можно сказать. Тут вопрос не в принципиальных разногласиях, но в различных ролях: «Рабочее Дело» подчеркивает то, что оно есть лишь исполнитель воли комитетов; от комитетов оно получает средства и старается лишь «выражать» их настроение и пр. «Рабочее Дело» создало за границей свою демократическую организацию, где каждый имеет свой голос, – своего рода игра в «демократизм». «Искра» хочет быть руководящим органом и мало заботится о всей демократической обстановке. Соединения не будет…» (122).

Так оно и вышло. Состоявшийся в начале октября цюрихский съезд зафиксировал невозможность объединения. Межфракционная борьба выплеснулась в российские пределы, где было намечено проведение новой конференции. С целью дискредитации «Искры» в глазах российских комитетов в империю срочно выехал эмиссар Заграничного союза Михаил Коган (он же Гриневич, он же Товарищ Прокурора). Комментируя его поездку, Крупская писала в Одессу «Тодорке» (Захаровой):

«…Они с грязью мешают «Искру». Уверяют, что «Искра» вносит повсюду дезорганизацию, приглашают комитеты положить этому конец, утверждают, что «Искра» презрительно относится к малоразвитым массам, что «Искра» – непрошеный «спаситель», от которого партия должна поскорее избавиться. Вообще стараются о пользах отечества» (123).

Коган-Гриневич приехал в Россию нелегально. С фиктивным паспортом на имя Пьера Вальхредена он заявился в Москве прямиком к известной Анне Серебряковой. С этого момента эмиссар попал под неослабное наблюдение московской охранки (124). Прекрасно зная о незатухающих распрях среди заграничных групп, жандармы не мешали ему в разжигании междоусобицы. Однако в Москве, Харькове, Воронеже и в Киеве марксистов он «засветил», после чего Когану-Гриновичу дали возможность вернуться за кордон.

События разворачивались все стремительнее. 1 декабря 1901 года Крупская пишет опять Конкордии Захаровой: «А теперь пару слов о союзниках. Оказывается эти господа затеяли в самом ближайшем будущем устроить съезд из представителей главных комитетов и заграничных организаций. Нам, очевидно, хотят сообщить в последнюю минуту» (125).

6 декабря секретарь «Искры» проинформировала (шифром) о том же Степана Радченко – члена первого ЦК РСДРП и «почти что агента «Искры»» в Петербурге:

«Союзники хотят устроить 2.6 3.7 13.5 7.3 5.3 1.6 5.2 9.2 13.3 9.10 14.1 16.4 14.4 18.1 1.6 4.1 4.4 15.5 6.12 10.7 7.1. Тактика такая, чтобы устроить как можно скорее и вести дело так, чтобы «Искра» узнала лишь в последний момент. СПб. «Союз борьбы» высказался за скорость».

Надежда Крупская еще не знала, что за два дня до этого Радченко был арестован с остатками петербургских искровцев. Письмо оказалось в руках жандармов, но полностью текст они разобрать так и не смогли. Ключом «Генерала» (С. Радченко) было стихотворение Лермонтова «Сон». По нему криптограмма читалась: «Союзники хотят устроить на рождес/т/ве съезд партии …» (126).

Однако в январе второй съезд не состоялся. В один день с искровцами, 4 декабря, был арестован и видный член СПб. «Союза борьбы» Николай Аносов – одна из ключевых фигур российских «экономистов». Еще в 1898 году он вступил в «Союз русских социал-демократов», а в Берлине, учась в политехническом институте, входил в группу Михаила Когана. И с первым, с кем провел последний переговоры насчет съезда, был именно Аносов. С его «изъятием» дело несколько застопорилось, но ненадолго.

Николай Аносов появился в Петербурге в феврале 1901 года и вскоре вызвал себе на помощь видного бундовца Шендера Зельдова. С целью легализовать последнего в столице Аносов обратился за содействием к литератору Михаилу Гуровичу. Он-то и помог дантисту Зельдову пристроиться по специальности, а заодно дал возможность полиции контролировать каждый шаг руководителей «Союза борьбы».

С арестом Аносова за дело взялся Зельдов. Вскоре состоялось узкое совещание между М. Коганом (Заграничный союз), Ш. Зельдовым (СПб. Союз борьбы) и П. Розенталем (БУНД).

Были окончательно распределены организационные функции и установлено будущее место съезда – город Белосток, где жил Розенталь.

13 февраля 1902 года из Петербурга по адресу – Берлин, Шенлейштрассе 17, Фердинанду Эвальду – ушло письмо. Автором его был, очевидно, Шендер Зельдов. Предназначалось оно руководству «Союза русских социал-демократов». Но еще раньше рабочедельцев с письмом ознакомились жандармы. Текст его поднял на ноги всю полицию и ее агентуру:

«Получили ли вы письмо, в котором извещалось об аресте Аносова? Партийный съезд начнется в четверг 21 марта. Решено пригласить по одному представителю от вас и от «Искры». Передайте «Искре» от нашего имени приглашение и скажите ей, что мы ей напишем особо. Примите все меры к тому, чтобы широкая публика не узнала о готовящемся съезде…» (127).

С этого момента главным стал вопрос о месте созыва съезда РСДРП – об этом ничего в письме не говорилось. Белосток был условлен заранее.

Насколько важной считалась разработка петербургского письма говорит тот факт, что специальное задание по нему получил Евно Азеф – крупный агент Департамента полиции, с конца 1901 года выехавший в Берлин и освещавший там революционную эмиграцию.

Уже через две недели, 26 февраля, начальник Особого отдела Ратаев запрашивает Азефа о «съезде представителей разных революционных групп». 6 марта агент ответил:

«Здесь пока еще ничего не известно относительно предстоящего съезда в Петербурге 21 марта. Если берлинские представители разных организаций будут ехать, то я, наверное, буду знать об этом. Сообщите еще раз адрес Эвальда, так как я не разобрал его» (128).

Но опытный Азеф здесь ничем не смог помочь своему начальству. Даже отъезд искровского представителя остался для него незамеченным. А день съезда стремительно приближался.

Примерно тогда же, в марте 1902 года, весть об инициативе питерских экономистов дошла до редакции «Искры». Отклик Ленина последовал незамедлительно:

«5 марта 1902 года.

Товарищи! Мы получили только третьего дня извещение о созыве совещания на 21 марта вместе с совершенно неожиданным сообщением, что первоначальный план устроить конференцию заменен планом устроить партийный съезд. Кем совершена эта внезапная и немотивированная замена мы не знаем. Со своей стороны мы находим ее крайне неудачной… В такой поистине критичный момент… мы можем похоронить все надежды социал-демократии на гегемонию в политической борьбе… Лучше не жалеть затраты нескольких тысяч рублей денег и несколько месяцев подготовительной организационной работы и воспользоваться настоящей конференцией для подготовки к лету действительно общепартийного съезда… Исходя из этой основной мысли, мы позволим себе предложить на усмотрение товарищей следующий список вопросов нашей конференции:

1. Принципиальная резолюция…

2. Второй очередной съезд РСДРП. Мы имеем здесь в виду предварительное… решение вопроса о времени съезда (лето или самое позднее осень, ибо желательно покончить к началу будущего «сезона»), о месте его (причем надо тщательно взвесить конспиративные условия), …наконец, об общих основаниях и возможной полноте представительства (т.е. чтобы были представлены определенно намеченные наперед комитеты и известные группы, …не говоря о сравнительно легкой задаче представить обе заграничные с.-д. организации…)

3. Выбор Организационного комитета…

7. Текущие практические вопросы движения, – например …

(б) майская демонстрация – время и способы ее устройства…» (129).

Это письмо было переписано «химией» в журнал «Русское богатство» и вручено Федору Гурвичу – искровскому представителю на намечаемой конференции (130).

А 8 марта «Катя» (Крупская) отправила уже известное нам письмо в самарский искровский центр к Глебу Кржижановскому – и его перехватила полиция. Это было как раз то послание, благодаря которому сотрудник Московского охранного отделения Меньшиков проник в «Северный рабочий союз». Частично мы его уже цитировали. Добавим еще несколько важных строк (выделенные курсивом слова были зашифрованы):

«Мы получили письмо от Николая Петровича ( Петербургского комитета) с просьбой познакомиться с Сашей . Делегатом от Лиги поехал Гурвич (Имярек), который прежде всего повидается с Бродягой и сообщит ему все подробности теперешнего положения дел и все связи. Имярек остается в России нелегальным . Кто из вас познакомится с Сашей ( поедет на съезд и т.д.)? Знакомство с Сашей устроено благодаря стараниям Николая Петровича и Бори ( БУНДа ), момент выбран крайне неудобный во всех отношениях, после разгрома… Николай Петрович и Боря это прекрасно понимают, но они понимают точно так же и то, что чем дальше, тем невыгоднее будет становиться их позиция и выгоднее наша. Настроены они к нам враждебно, вы не знаете всех их козней. Знакомый Роберта (Рабочего Дела) настроил комитеты против нас, специально предпринимал для этого объезд. Николай Петрович и Боря большие друзья Роберта. Очень вероятно, что знакомство с Сашей приведет к расколу» (131).

17 марта Надежда Крупская делает последнюю попытку достучаться до далекого СПб. «Союза борьбы»:

«До съезда осталось четыре дня, а мы еще не знаем ни места, ни пароля. Вы прекрасно знаете, что для того, чтобы переслать эти сведения конспиративным путем в Россию нашим представителям, нужно не 4 дня, а гораздо больше… Мы энергично протестуем против такого образа действий Петербургского союза, который ставит нас в невозможность присутствовать на съезде. Представитель Лиги поехал в Россию, мандат зашифрован вашим ключом» (132).

Ключом Петербургского союза являлось стихотворение Некрасова «Маша». Его и имеет в виду Крупская.

Вот в таких драматических условиях началось путешествие искровца Дана (Федора Гурвича) в Россию. Развернутую характеристику момента мы находим в письме Мартова к Плеханову от 20 марта:

«Дорогие товарищи из БУНДа (русского) и Петербургского комитета энергично взялись за доведение до конца старого плана «Союза» – того самого, который им не удалось провести два года назад (перед нашим переселением сюда) и немедленно после октябрьского съезда (цель поездки Товарища Прокурора)… План удалить вовсе Лигу не удался – нас, как редакцию, пришлось позвать, но во 1-х, устранена русская наша организация, от которой тщательно скрывались все планы; во 2-х, мы оповещены в самую последнюю минуту и приняты все меры, чтобы затруднить нам предварительную агитацию. Для противодействия этим ковам товарищ Дан немедленно двинулся в объезд и мы со дня на день ждем известий о его первых шагах… План кампании, которая, конечно, вдохновляется Союзом, очевиден: добиться санкционирования существующего положения и признания Союза официальным представителем. Дан уполномочен предложить устроить съезд летом или осенью при таких условиях, которые позволили бы присутствовать группе «Освобождение труда», то есть за границей. Есть надежда, что, несмотря на все интриги противников, удастся склонить комитеты к этому шагу» (133).

Всю критичность ситуации обрисовал сам Плеханов в ответном письме:

«Женева, 4 апреля 1902 года [22 марта русского стиля – А.С.]. Интрига союзников может повредить нам очень сильно… Надо теперь же обдумать, каким образом мы разорвем с «российскими» социал-демократами в случае удачной интриги Союза» (134).

Ситуация становилась угрожающей. Страшный полицейский разгром осени - зимы 1901/1902 года, слабая ориентация русских марксистов в заграничных дрязгах, коварство «Союза русских социал-демократов» и его последователей – все сплелось в тугом узле. В довершение к этому редакция «Искры» срочно покидала Мюнхен – слежка полиции стала совершенно очевидной. История РСДРП могла бы иметь совсем иную судьбу. Белостокская конференция – один из возможных трагических поворотов на ее пути. И в том, что раскол тогда не случился, огромная заслуга представителя «Искры» Федора Дана. Мы уже неоднократно встречали его имя на страницах книги. Пришло время познакомиться с ним более внимательно.

А.В. Синельников «Шифры и революционеры России»
Федор Ильич Гурвич (он же Дан, Имярек, Виктор, Дерево) родился в Петербурге 19 октября 1871 года в семье аптекаря. В 1895 году он окончил медицинский факультет Юрьевского университета (в Дерпте) и вернулся в столицу. С 1894 года Гурвич стал марксистом, работал в кружке Юлия Цедербаума (Мартова), а после разгрома ядра «Союза борьбы» в декабре 1895 года, сам стал одним из его руководителей. Затем следует арест и полуторогодовое заключение в Петропавловской крепости. Трехлетняя ссылка в Орлове Вятской губернии многое дала Федору Гурвичу – и надежных товарищей, и марксистское углубление знания, и первый литературный опыт. Работая в Орлове статистиком, он опубликовал свое исследование «О положении крестьян в Вятской губернии». Ссылка закончилась к марту 1901 года и почти сразу, с разрешения полиции, Гурвич выехал в Германию. Открылась новая страница его биографии.

Федор Ильич немедленно вступил в ряды Берлинской группы содействия «Искре», тесно контактируя с Мартовым и Лениным. Любопытно, что последний одно из своих писем к Гурвичу отправил 15 июля 1900 года – за день до пересечения Ульяновым российской границы. Так что в своих планах будущий редактор «Искры» отводил петербургскому товарищу не последнее место.

Федор Ильич прожил в Берлине ровно год. Принято считать, что главой Берлинской группы содействия «Искре» был Михаил Вечеслов. Но это верно только отчасти. С появлением в столице Германии Гурвича постепенно именно к нему отошло основное руководство. Судя по дошедшим до нас письмам, революционер развернул в Берлине кипучую организационную работу, отправлял в Россию искровцев, вел с ними переписку. В ней он постоянно применял известный нам мудреный ключ (по словам «Вашингтонъ» и «Семипалатинскъ»), став инициатором внедрения подобного шифра в искровскую практику. Федор Гурвич под псевдонимом «Дан» принял центральное участие в цюрихском объединительном съезде и был тем человеком, который объявил Заграничному союзу (в том числе Акимову и Когану-Гриневичу) о невозможности сотрудничества с ним искровцев.

Тогда же, в октябре 1901 года, сразу после провала объединения, заграничные искровцы образовали «Лигу русской революционной социал-демократии» – в противовес Заграничному союзу. Одним из руководителей Лиги становится Дан-Гурвич.

В довершение ко всему, он был старым товарищем Ленина и Мартова по Петербургу, превосходно знал многих российских революционеров, имел широкие связи и был очень конспиративен. За все время пребывания в Берлине Федор Ильич так и не попал под наблюдение царской агентуры. Во всяком случае, такой прожженный провокатор как Евно Азеф в своих подробных донесениях из Германии Дана не назвал. Ничего не говорит о нем и «Обзор важнейших дознаний, проводившихся в жандармских управлениях» за 1901 год. Между прочим там сообщается, что «Искра» печатается в Мюнхене (!!!), а центр организации обосновался в Берлине. Среди ее руководителей фигурируют Михаил Вечеслов, Анна Елизарова и Петр Смидович. О Гурвиче-Дане ни слова! Так что совсем не случайно именно он выехал делегатом на предстоящий Белостокский съезд. Но путь его был не прост…

Оставались считанные дни до съезда, а искровский посланец не знал главного – где?! Этого не знала и полиция! Они как будто соревновались друг с другом – одинокий русский революционер и многочисленная армия филеров. Были взяты под неотступное наблюдение все известные полиции руководители крупных марксистских организаций. Особое внимание уделялось Зельдову – с его письма начался весь переполох, и Петербург первоначально рассматривался как место съезда.

Но Ф. Дан еще не скоро попадет в филерские проследки. Первым делом он появился в Пскове у Лепешинского (Лаптя) и Сильвина (Бродяги). Несколько десятилетий спустя Михаил Сильвин вспоминал в своих записках:

«Не помню, приехал ли Дан в Псков, или мы встретились где-то на станции, но только встретившись, мы направились прямо в Воронеж для свидания с членами «Северного союза», от которых Дан надеялся узнать адреса затеянного рабочедельцами съезда, полагая, что они не могли не получить на него приглашения. Я не видел Дана почти шесть лет и теперь с интересом присматривался к нему и к тому новому, что мне в нем открывалось. Он был несколько иным теперь, чем тот скромный, самоотверженный пропагандист и агитатор, каким я его знал в Петербурге. От него веяло самоуверенностью, самовлюбленностью… И, глядя на Дана, на его опрятный костюм, уверенные манеры, на все его повадки, на скрытое в нем презрение вожака к слепо идущему за ним «людскому стаду», я думал, что и у нас скоро появится этот тип беспардонного в своем бесстыдстве парламентария, у которого только одна забота, чтобы именно он был выбран «голосующим стадом» в депутаты…» (135).

Я специально привел эти нелицеприятные слова Сильвина о его старом товарище Федоре Гурвиче. В них – вся дальнейшая официозная советская оценка роли этого видного политического деятеля России. А между тем сам Сильвин после II съезда примкнул к меньшевикам, возглавляемым «беспардонным в своем бесстыдстве» Даном. Почему-то в те годы это совсем не смущало Михаила Сильвина. В дальнейшем он вообще сошел с опасной дороги русского революционера. А в годы сталинизма Сильвин старался не афишировать своих искровских заслуг. И его воспоминания – во многом плата за свое меньшевистское прошлое и спокойное настоящее. Совсем другую картину представляла жизнь Ф. И. Дана, до конца дней своих оставшегося революционером. Он умер в Нью-Йорке в 1947 году, загнанный за океан фашистским нападением на Францию. Федор Ильич всегда верил в будущую демократическую Россию. И, будучи антисталинистом, активно выступал за победу СССР во Второй мировой войне. Очень много Дан сделал для пропаганды взглядов своего друга Юлия Мартова, на сестре которого Лидии он был женат вторым и долгим браком. Советская историография оставила нам в наследство только жалкую карикатуру Федора Ильича, выпячивая его человеческие ошибки и забывая заслуги политика.

Но вернемся в весну 1902 года. В Воронеже Дан не узнал места съезда и отправился на восток в пыльную Самару. Там-то глава русской организации «Искры» Глеб Кржижановский сообщил ему нужные сведения. И теперь курьерский поезд мчал Дана в обратную сторону – через пол-страны, опять на западную российскую границу, в Белосток! Ничего не скажешь – конспирация съезда была отменная! Но Федору Гурвичу удалось преодолеть все «козни» экономистов и явиться по «местожительству Саши».

Среди малочисленных документов, дошедших до наших дней и повествующих нам о ходе Белостокской конференции РСДРП, есть один – совершенно уникальный. Это обширное письмо Федора Дана в редакцию «Искры», отправленное им сразу после окончания съезда. Все остальное – это изложение событий через вторые и третьи руки, или редкие тенденциозные и отрывочные воспоминания через десятки лет участников событий (Розенталя и Ерманского), или косвенные свидетельства современников. Именно поэтому письмо Дана всегда привлекало историков партии, несмотря на его «меньшевизм».

Оно уникально не только своим содержанием, но и исторической судьбой. Впервые письмо появилось в советской печати в 1930 году не без помощи известного архивиста С. Н. Валка (под его редакцией тогда же вышли материалы «Архива землевольцев и народовольцев»). Статья Валка – первый обстоятельный анализ письма Дана на фоне всех прочих известных историкам документов (136).

Валк дал понять, что часть письма содержала неразобранный шифр и, поэтому, не была опубликована. Именно в этой криптограмме заложена вся интрига письма Гурвича.

Была еще жива Н. К. Крупская, непосредственно участвующая в изучении своего архива. Но прочесть текст Дана она не помогла. Был жив и сам автор, с начала 1920-х годов снова превратившийся в берлинского эмигранта. Но Ф. Дан стал врагом Советской власти, и общение с ним было чревато неприятностями.

Значительно позднее, в 1969 году, письмо искровца оказалось, наконец, опубликовано полностью в первом томе известной «Переписки». С этого момента и началась его новейшая история. Многие исследователи пытались прочесть интригующую криптограмму, но терпели неудачу. Для правильного ее разбора, казалось, имелись все предпосылки – часть шифра была прочтена Надеждой Крупской еще в 1902 году. Однако ничего не получалось. Наконец историк Юрий Стефанович Уральский предложил свою версию расшифровки письма. И, начиная с 1983 года, он неоднократно опубликовал ее в различных изданиях. В развернутом виде читатель может найти этот вариант в монографии Уральского «Пароль: «От Петрова»», изданной в 1988 году. Расшифровка Уральского – одна из крупных дезинформаций по важнейшему историческому вопросу советской партийной истории. Она даже была опубликована в последнем, девятом, издании многотомного сборника «КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК» (1983 год, том первый, страница 43). Ведь криптограмма Дана содержала утраченный текст резолюции Белостокской конференции об избрании Организационного комитета по подготовке II съезда РСДРП. И просто удивительно, что никто из специалистов даже не перепроверил Уральского и не заподозрил никакого подвоха. И, видимо, настал момент до конца разобраться во всей этой истории. Но об этом чуть позже. А пока вернемся к письму Дана. Оно очень обширно, но самые интересные для нас его фрагменты мы процитируем:

Ф. И. Дан из Белостока – В. И. Ленину.

28 марта (10 апреля нового стиля) 1902 года.

«Наконец конференция кончилась. Постараюсь хоть вкратце передать все по порядку.

Явившись на место (25-го), я узнал, что вся почтенная коллегия заседала уже с 21-го… Я узрел: 2-х представителей ЦК Б/УНДа/, Александра от ЗК БУНДа, Геноссе от Южного союза, Товарища Прокурора от Заграничного союза, одного екатеринославца и 2-х питерцев…» (137).

Прервемся на время и проясним состав участников съезда. От ЦК БУНДа присутствовали Павел Розенталь и Нойах Портной. Их мы уже хорошо знаем. Особенно выделялся последний. Впоследствии искровец Глеб Кржижановский писал о Нойахе: «Парень он умный, с большой партийной выдержкой и пониманием партийной дисциплины». А другой руководитель российских искровцев Фридрих Ленгник добавлял: «Мы все от него в восторге» (138).

Делегат от Заграничного Комитета БУНДа – «Александр» – известный Арон Кремер, один из организаторов БУНДа и участник I съезда РСДРП. В начале августа 1901 года он скрылся из-под гласного полицейского надзора и очутился за границей. Своим присутствием в Белостоке Кремер как бы осуществлял преемственность съездов.

«Товарищ Прокурора» – Михаил Коган-Гриневич, представляющий «Союз русских социал-демократов за границей».

«Геноссе» – подпольная кличка одного из редакторов «Южного Рабочего» Осипа Аркадьевича Когана (литературный псевдоним Ерманский).

Родился он в 1866 году в семье мелкого ремесленника, учился в Одессе на юридическом факультете Новороссийского университета. Но за участие в студенческом движении Осип уже в 1888 году был сослан на Кавказ. В 1891 году в Швейцарии он познакомился с Плехановым, а в 1894-м стал делегатом учредительного съезда «Союза русских социал-демократов». Окончив цюрихский политехникум, Ерманский с 1895 года обосновался на родине. С 1899 года он стал одним из руководителей Харьковского комитета РСДРП, продолжая поддерживать тесные связи с Заграничным союзом. В ноябре 1901 года Осип вошел в редакцию «Южного Рабочего». А после ареста С. Харченко он приобрел в редакции решающее значение, активно проводя в ней рабочедельские взгляды.

В сентябре 1902 года другой редактор «Южного Рабочего» Ефрем Левин в письме к искровцам так характеризовал своего коллегу:

«Следует признать за Геноссе… большую организаторскую способность и чрезвычайную энергию. Сюда присоединяются благоприятные внешние условия: Геноссе был тогда человеком чистым, самостоятельным, имел большие связи почти по всей России» (139).

Усилиями Ерманского и его последователей в январе 1902 года в Елизаветграде был созван областной съезд южных комитетов и групп. В нем приняли участие близкие к «Южному Рабочему» организации Екатеринослава, Николаева, Одессы, Харькова и Кишинева. На этом малочисленном и во многом искусственном съезде «Геноссе» был выбран в члены ЦК «Союза южных комитетов и организаций». Вместе с ним в него вошли два других редактора газеты «Южный Рабочий» – Борух Цейтлин (Борис) и Абрам Гинсбург (Андрей). Но с самого начала образование южного ЦК оказалось мертворожденным – там же, в Елизаветграде, 16 февраля 1902 года были арестованы два из трех его членов – Гинсбург и Цейтлин. Самому Осипу Когану удалось выскользнуть из лап жандармов. Положение железнодорожного инженера давало ему возможность беспрепятственно ездить в курьерских поездах, что, в свою очередь, помогало скрываться от слежки. К тому же «Геноссе» был прирожденный конспиратор – занимаясь революционной деятельностью с 1888 года, он еще в начале ХХ века умудрялся сохранять свою легальность. Но такой удачный «елизаветградский исход» неожиданно для Ерманского обернулся подозрением товарищей. В феврале 1902 года один из членов Харьковского комитета РСДРП писал в редакцию «Искры»:

«О Когане я и рекомендовавшая его изменили свое мнение и берем свою прежнюю о нем рекомендацию обратно. Здесь все прежде относившиеся к нему с величайшим уважением теперь не подают ему руки… Прошу относиться к нему с большой осторожностью. Возмутительные факты о нем сообщу когда-нибудь в другой раз» (140).

Таким образом, прибыв сразу после арестов в Белосток, «Геноссе» представлял уже сам себя – «Южный союз» перестал существовать, а его разгром, безусловно, был приурочен к общей ликвидации марксистов по югу России.

Двух следующих делегатов – Зельдова и Краснуху –делегировал СПб. «Союз борьбы» – формальный инициатор съезда. Первый нам уже знаком. А Владимир Краснуха в будущем сыграет важную в истории РСДРП роль. Родился он в 1868 году, окончил курс Петербургской военно-медицинской академии. Еще в студенческие годы Краснуха работал в нелегальной типографии партии «Народное право» в Смоленске (создана М. Натансоном в 1894 году, но быстро провалилась). Однако Владимир избежал ареста, успев надеть форму военного врача. С 1899 года Краснуха стал членом Петербургского союза и долгое время был вне подозрений охранки.

Последний участник съезда-конференции Феофан Шипулинский (от Екатеринославского комитета) ничем особенным не был отмечен и вскоре сошел с исторической сцены.

Продолжим теперь цитирование письма Федора Дана:

«Мне стало очень не по себе, когда я узнал, что за 4 дня компания «для облегчения занятий» уже сговорилась между собою и даже поручила Геноссе выработать проект общемайского листка… Больше всего в принципиальных вопросах поддерживал меня 1/18 2/6 [ Ал/ександр/ - расшифровка Крупской ], затем иногда ЦК БУНДа. Настоящей язвой оказался Геноссе, который «будучи согласен» и т.д. на самом деле производил самые подлые и интриганские подвохи… Товарищ Прокурора играл самую жалкую роль… Один из питерцев (бывший бундист) – ниже всякой критики, другой более интеллигентен… Между прочим Геноссе и прочие с самого начала пытались все вопросы сводить к мелочам, «техническим удобствам» и т.д., и я, конечно, ни единого раза не допустил этого, и прежде всего в вопросе о том, почему нужно объявить себя конференцией… Все остальное… вы увидите из прилагаемых документов… Распределение всех майских листков между организациями, развозку и т.п. по моему предложению поручили Русской организации «Искры». Днем празднования назначено 3/5 5/22 6/3 7/2 8/5 9/8 10/22 11/6 12/16. Кроме того приняты такие резолюции: 215 200 905 12 13 292 802 19 210 81 01 806 01 17 25 27 090 104 26 01 13 17 04 14 08 20 24 24 26 03 15 23 01 10 10 18 06 27 25 21 25 01 02 09 25 29 15 24 10 02 21 04 12 11 23 13 19 16 04 190 31 40 82 52 62 70 30 12 0 17 29 28 111 41 207 11 17 24 28 05 200 80 224 26 09 06 14 29 20 12 23 12 07 21 07 02 06 14 19 07 09 24 18 11 18 25 16 25 19 09 26 29 17 10 25 01 11 08 25 26 192 31 62 21 9 20 26 010 50 917 16 11 25 180 30 80 40 91 30 31 63 14. «Борьбу» после заявления моего (подтвержденного Товарищем Прокурора), что группа эта в обеих наших организациях возбуждает одинаковое презрение, единогласно послали к черту. 116 2812 27 16 13 17 1926 23 2808 2528 1422 21 [далее идет ошибочное повторение предыдущих цифр – 14 222 1 – при расшифровке их следует исключить – А.С.] 16 28 114 29 для образования 18025 25 22 2417 02 20 09 06 02 01 27 23 09 204. В общем при данных обстоятельствах я результатами доволен. Как вы? … Виктор» (141).

Дальше в письме имеется еще несколько шифрованных фрагментов, разобранных в свое время Надеждой Крупской и дающих ключ к прочтению остального.

В качестве ключа Дану служила фраза « Немцы побили француза» , по которой и строилась шифртаблица (см. таблицу 9).

Для построения шифра Ф. Дан применил азбуку, где «мягкий знак» стоит на месте «твердого». И это не ошибка автора книги.

Сама ключевая фраза, очевидно, была навеяна Федору Ильичу событиями франко-прусской войны 1870 – 1871 годов. Это была последняя крупная война того периода, и марксисты тщательно изучали ее влияние на дальнейшую историю Европы. Вспомним, в частности, что благодаря именно этой бойне возникла знаменитая Парижская коммуна 1871 года. К тому же Дан долгое время жил в Берлине – в столице страны-победительницы. И это не могло не отложить свой отпечаток на его интерес к данной теме. Нет причин сомневаться, что искровец сам выбрал фразу для своего личного шифра.

Письмо его зашифровано сразу в двух системах, и обе они нам уже отлично известны – «квадратная» (криптограмма в виде дробных чисел) и «мудреная». Причем, если дробная часть шифра в тексте письма разобрана в основном Крупской, то шифрфрагменты в виде набора цифр стали настоящим камнем преткновения. Но по порядку.

Легко видеть, что цифровые дроби «3/5 5/22 … 12/16» в начале криптограммы разбираются как « рус/ское/ первое ». Речь идет о дне празднования в России Первомая. Однако Надежда Крупская прочитала шифр как «нтс первое», что зафиксировано в подлиннике письма Дана. С. Н. Валк в 1930 году воспроизвел эту же фразу как «ртс первое» и дал свою ее интерпретацию. Буквы «ртс» он прочитал в обратном порядке и получил «стр» – «старое первое». Но, как видим, здесь все разбирается гораздо проще (142).

Таблица 9

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29
1 Н о п р с т у ф х ц ч ш щ ь ы ю я а б в г д е ж з и к л м
2 Е ж з и к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ ь ы ю я а б в г д
3 М н о п р с т у ф х ц ч ш щ ь ы ю я а б в г д е ж з и к л
4 Ц ч ш щ ь ы ю я а б в г д е ж з и к л м н о п р с т у ф х
5 Ы ю я а б в г д е ж з и к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ ь
6 П р с т у ф х ц ч ш щ ь ы ю я а б в г д е ж з и к л м н о
7 О п р с т у ф х ц ч ш щ ь ы ю я а б в г д е ж з и к л м н
8 Б в г д е ж з и к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ ь ы ю я а
9 И к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ ь ы ю я а б в г д е ж з
10 Л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ ь ы ю я а б в г д е ж з и к
11 И к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ ь ы ю я а б в г д е ж з
12 Ф х ц ч ш щ ь ы ю я а б в г д е ж з и к л м н о п р с т у
13 Р с т у ф х ц ч ш щ ь ы ю я а б в г д е ж з и к л м н о п
14 А б в г д е ж з и к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ ь ы ю я
15 Н о п р с т у ф х ц ч ш щ ь ы ю я а б в г д е ж з и к л м
16 Ц ч ш щ ь ы ю я а б в г д е ж з и к л м н о п р с т у ф х
17 У ф х ц ч ш щ ь ы ю я а б в г д е ж з и к л м н о п р с т
18 З и к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ ь ы ю я а б в г д е ж
19 А б в г д е ж з и к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ ь ы ю я

Следующая часть криптограммы выполнена уже в системе «мудреного шифра» с введением фиктивных знаков. Ими являлись три первые и три последние цифры каждой сплошной шифрзаписи. Так, для первого фрагмента шифра фиктивны числа 215 и 314, для второго – 116 и 429, для последнего – 180 и 204. В итоге в криптограмме всегда стояло четное число цифр, которые, по мысли революционера, должны были запутать дешифровщиков полиции. Для разбора шифра следовало отбросить фиктивные знаки, а остальные цифры разбить на двучлены. Например: 20 09 05 12 13 29 28… Теперь письмо прочесть совсем не трудно:

«Приняты такие резолюции: в Оргком/итет/ выбр/аны/ Я, Ген/оссе/ и один из ЦК Б/УНДа/ с правом выпуска листков. С/ъ/езд к концу лета за гр/аницей/. Представительство имеют комитеты, местн/ые/ груп/п/ы с соглас/ия/ двух ближ/айших/ ком/итетов/, ред/акции/ «И/скры/» и «Р/абочего/ д/ела/», Лига, Союз, ЗК Б/УНДа/, гр/уппа/ «Осв/обождение/ Тр/уда/»… « Борьбу» единогласно послали к черту . Л/ига/, С/оюз/ и ЗК Б/УНДа/ выбир/ают/ по одн/ому/ дел/егату/ для образования Загр/аничной/ Оргкомис/с/ии ».

Расшифровка письма Дана была завершена мною еще в 1984 году, но стала известна подготовителям «Переписки» (Степанов, Тихонова, Ляшенко) и Уральскому в конце 1987 года. Однако до сих пор ее не найти ни в одном из трудов по истории РСДРП. Впрочем, в 1989 году она попала на страницы газеты «Советская Сибирь» (143).

Таким образом, еще в ходе подготовки к печати своей монографии Ю. С. Уральский получил правильный текст расшифровки и даже частично нашел возможным опубликовать ее первую фразу с указанием моей фамилии (144). Этим он и ограничился, дав свою прежнюю трактовку криптограммы Дана:

«Во исполнение решений избран Оргкомитет. Высказались за созыв съезда к концу лета. Заграничные представители оповестят комитеты. Место встречи согласуют организации «Искра», Лига, Союз в короткий срок… Согласованы предложения для образования Заграничной оргкомиссии» (145).

Теперь читатель может сам проверить правильность обеих расшифровок, сделать выводы и задать вопросы. Например, такой: почему кардинально меняя в разные годы (1983 и 1988) свой числовой ключ, Уральский совершенно не изменил сам расшифрованный им текст?

Историк так и не захотел объяснить, каким образом он произвел разбор шифра Дана и почему, имея уже правильный текст, оставил без изменения свою версию. Не найдем мы этих ответов и в его книге. Впрочем, они вполне очевидны. Человек трудной судьбы, ветеран Великой отечественной войны, полковник, кандидат исторических наук… Но однажды Уральский не нашел в себе мужества признать правоту какого-то «мальчишки» и одновременно согласиться, что на протяжении нескольких лет сознательно (или бессознательно?) вводил в заблуждение весь научный мир и своих ближайших коллег.

«Наверное, ни в одной профессии этические требования к личности не связаны так непосредственно, напрямую с характером работы, как профессия научного работника. Здесь непрерывно (или, скажем мягче, весьма часто) подвергаются испытаниям такие «старомодные» человеческие качества, как честность, мужество, совестливость, справедливость и т.д. …Понятия «научный работник» и «порядочный человек» обязаны быть, если угодно, синонимами… Вся наука строится на доверии, на порядочности…»

– так рассуждал в те же годы конца 1980-х о положении ученого д.т.н. лауреат госпремии СССР Я. Пархомовский (146).

Именно это понижение уровня порядочности не только в элитной научной среде, но и вообще во всем Советском государстве привело его к неизбежному крушению в памятном 1991-м. Правдивость ученого, политика, революционера – это краеугольный камень всего построенного ими. В этом ответ на вопрос, почему так плачевно закончился великий коммунистический эксперимент. И, наверное, предвидя этот результат жили, боролись и исчезали в изгнании многие наши соотечественники. Среди них Федор Ильич Дан.

Белостокская конференция не привела к расколу среди социал-демократов, но стала поворотным пунктом во всей дальнейшей истории РСДРП. Инициативу по созыву съезда перехватили искровцы. Это был «закат» экономизма и одновременно первый шаг к новым фракционным распрям. Но участники закончившейся конференции этого еще не знали.

Практически Федор Дан выполнил все установки ленинского письма, врученного ему в Мюнхене. Приведенные формулировки из его криптограммы буквально повторяют некоторые выражения Ленина. Конечно, это не случайно. И на ход всей конференции немалое влияние оказала только что вышедшая книга «Что делать?», которую Дан успел захватить с собой в Россию.

Выбранная на конференции Оргкомиссия (или Оргкомитет – разные политики употребляли обе формулировки одновременно) включала трех ее участников. Однако, указывая в числе членов себя и Ерманского, Дан так и не назвал имени третьего. Этим он обозначил некоторую историческую загадку. До самого конца 1920-х годов дискутировался вопрос о третьем члене ОК. Осип Ерманский в своих мемуарах указал на Павла Розенталя. Историки партии колебались между кандидатурами Кремера и Портного (147). И лишь позднее выбор окончательно пал на последнего. Письмо Дана, разобранное выше, однозначно подтверждает этот факт – он пишет об «одном из ЦК БУНДа». Им был Портной, а Кремер входил в его Заграничный комитет.

. В радужном настроении покидал Белосток Федор Дан. Он совсем не думал, что ему остались последние дни свободы. В поисках места съезда полиция так же добралась до маленького польского городка. Здесь 23 марта 1902 года филеры обнаружили известных им Зельдова, Когана-Гриневича и Ерманского-Геноссе. Гродненское ГЖУ немедленно сообщило о скоплении известных социал-демократов в Петербург, но помешать заседаниям марксистов жандармы, очевидно, не захотели. Однако сразу же по завершении конференции начались аресты. 28 марта в Варшаве был схвачен «Товарищ Прокурора» (Михаил Коган). На этот раз уйти за границу ему не дали. 31 марта в самом Белостоке арестовали Павла Розенталя и его жену. На их квартире как раз и происходили заседания революционеров, и агенты выследили опытного подпольщика. Но мест проживания других участников конференции филеры никак не могли установить, так как им «благодаря сильной конспирации всегда удавалось скрыться от наблюдения» (148).

Наверное, этим фактом можно объяснить, что Ерманского полиция арестовала только 6 апреля в Елизаветграде. Зельдова не тронули – около него находился сотрудник полиции Гурович и торопиться с арестом пока смысла не было. Только в сентябре 1902 года он очутился за решеткой. Впрочем, к этому времени тот уже отошел от СПб. «Союза борьбы». Ф. Шипулинскому удалось скрыться от наблюдения. Лишь в январе 1903 года он подвергся аресту в Петербурге по наводке екатеринославского агента полиции Михаила Бакая (в будущем известного разоблачителя тайн Департамента полиции).

Удалось уйти из Белостока и опытному конспиратору Федору Дану. Но его ждал куда более серьезный капкан. В Ярославле (в резиденции «Северного союза») он столкнулся с Л. Меньшиковым – когда-то революционером, а теперь чиновником Московского охранного отделения, проводившим в интересах «сыска» ревизию марксистского подполья.

Ольга Варенцова, один из лидеров «Северного рабочего союза», вспоминала, как во время ее встречи с «Иваном Алексеевичем» (Меньшиковым) «к несчастью, явился другой товарищ, назвавшийся Владимиром Михайловичем Броннером, приехавший в тот же день и с таким же паролем, что и первый». Броннером был Федор Дан. И Варенцова познакомила его с Меньшиковым, как с товарищем, только что прибывшем из Воронежа от «американцев». «Броннер очень заинтересовался этим обстоятельством и спросил: не встречал ли он в Воронеже Бродяги, к которому Иван Алексеевич проявил не меньший интерес; словом, судьба Бродяги сблизила их» (149).

Произошла эта памятная для Дана встреча утром 2 апреля. В этот день в Санкт-Петербурге Степан Балмашев убил министра внутренних дел России Сипягина. С его револьверным выстрелом вышла на сцену русской истории новая партия социалистов-революционеров и ее Боевая организация. Вся жандармерия была поднята на ноги. По Ярославлю шныряли шпики, полиция проверяла паспортный режим, искала подозрительных приезжих. Однако «Ивана Алексеевича» это совсем не смущало. И 2-го, и 3-го апреля он подолгу общался с Даном, лихорадочно запоминая все слова собеседника.

Вечером третьего числа «Владимир Михайлович Броннер» выбыл из Ярославля, а утром четвертого был арестован на перроне Ярославского вокзала Москвы.

Леонид Меньшиков составил для начальства подробнейший отчет о счастливой встрече с эмиссаром редакции «Искры». Из донесения охранника следует, что «Владимир Михайлович прибыл 2 апреля в Ярославль утренним поездом (во втором классе) из Москвы, оставил чемодан, под двойными стенками которого скрыта была литература, на хранение в вокзале и поехал… к Новицкой, где его ждала уже Варенцова, с которой познакомился по паролю «самовар – огурец» и отрекомендовался представителем редакции «Искры». Дал ей отчеты съезда, с которого приехал… Другими участниками съезда были представители Петербургского комитета (очевидно, Шендер Мееров Зельдовой, наблюдаемый в С.-Петербурге), «Заграничного Союза русских социал-демократов», «Заграничного Комитета БУНДа», «Центрального Комитета БУНДа», «Южного союза» (Иосиф Коган, упрямый человек, которого В.М. довел до бешенства) и Екатеринославского комитета (субъект малоинтеллигентный). «Заграничная Лига русской социал-демократии» на съезд приглашена не была. Попытка конституирования съезда… большинства не получила, и соглашение последовало лишь на том, что сформировалась комиссия для организации грядущим летом за границей действительного общепартийного съезда, хотя рабочедельцы высказали опасение, что там делегаты из России могут подпасть под влияние «теоретиков»» (150).

Да, многое стало известно Меньшикову от Дана. Но психологически это легко понять. Только что закончена сложнейшая миссия. Перед тобой товарищ, снабженный самыми верными паролями и полный максимального внимания. И главное – Л. П. Меньшиков превосходно ориентировался в искровской среде. Он непосредственно занимался розыском революционеров на юге России и в Москве. Леонид Петрович сам многое мог порассказать Гурвичу. И не только о неведомом «Бродяге», но и о берлинских товарищах Дана, арестованных в Киеве – А. Кузнецовой и С. Афанасьевой. Так что беседы охранника и искровца были взаимно интересны. Тем не менее, Меньшиков ничего не узнал о персональном составе Оргкомитета и других закрытых резолюциях конференции. Однако о месте и времени съезда информация самая точная.

Перед убытием из Ярославля, Дан написал редакции «Искры» еще одно письмо. Оно было изъято при его аресте в Москве, но прочесть шифрованные строки жандармы не сумели. В таком виде письмо и появилось в материалах «Переписки»:

«3 апреля 1902 года. Вот известие, которое прошу вас абсолютно никому, кроме самого тесного круга наших, не передавать: пронесся слух, между прочим, о нем говорил на таких же условиях одному господину Бродяга, что 8/3 19/6 1/1 7/1 3/6 14/6 10/5 13/1 6/29 5/6 3/3 2/5 1/18 6/4, как быть при таких условиях? Лично о себе не говорю, тут уж ничего не поделаешь, но при том, что вы узнали из посланного мною в книге, вы понимаете, что положение может чертовски осложниться. Напишите свой совет, но опять-таки прошу только мне, т.е. моим шифром…» (151).

По ключу Ф. Дана шифр читается : «Генос/с/е провокат/ор/» !

Для Дана-Гурвича подобная новость стала оглушительной. Геноссе-Ерманский был не только известнейший революционер, вхожий во все заграничные и российские организации, не только лидер «Южного союза», но и один из трех членов ОК по созыву съезда. Было из-за чего задуматься.

Это обвинение Осипа Когана в предательстве отнюдь не единственное. О подозрениях харьковчан мы уже знаем. Вот еще один пример – от руководителя Полтавской группы содействия «Искре», традиционно близкой к «Южному Рабочему», А. Штесселя:

«Паша [Полтава – А.С.] просит следующее держать пока в секрете: Андрей [Гинзбург – А.С.]… с некоторыми другими арестованы в Елизаветграде и отвезены в Одессу. Генос уехал… У многих лиц уже давно, за последнее время еще более усилились подозрения насчет Геноса. Не входя в разбор этих подозрений, насколько они основательны или нет, Паша и Аркадий [Иван Радченко – А.С.] предлагают Фекле [редакции «Искры» – А.С.] до выяснения этого вопроса воздерживаться от сношений лично с Геносом и с теми организациями, представителем которых он явится для конспиративных дел» (152).

Письмо полтавского агента датировано 25-м марта – моментом Белостокского съезда.

Но Осип Ерманский никогда не был провокатором. «Откуда шли обвинения… в провокаторстве, не установлено. Надо думать, что они были вызваны тем обстоятельством, что Ерманский уцелел от провала остальных членов ЦК Союза южных комитетов и организаций в январе [правильно: в феврале – А.С.] 1902 года… Во всяком случае вскоре дальнейший ход дела (арест, ссылка и бегство Е.) полностью рассеяли всякую возможность таких обвинений и доказали полную партийную безупречность О. А. Ерманского» – так писали составители «Ленинского сборника» в 1928 году (153).

Расшифрованное нами письмо Федора Дана значительно проясняет источник подобного слуха. Эту клевету на Ерманского целенаправленно распространяла сама полиция! Посудите сами – еще 2 апреля Дан в беседе с Меньшиковым рассказывает об «упрямом Когане, доведенном до бешенства», а 3 апреля в своем письме вдруг заявляет, что он «провокатор».

В Ярославле Федор Гурвич виделся только с членами «Северного союза», а они были далеки от юга. Занятную характеристику дал в те дни «инженеру Осипу Аркадьевичу» один из них - Михаил Багаев (ее передает в своем отчете все тот же Меньшиков):

«Иосиф Коган – ярый рабочеделец, которого в Харькове все побаиваются, и конспиратор, каких только надо желать».

И ни слова о том, что «Геноссе» подозревают в провокаторстве. Итак, «северяне» как источник слухов отпадают. С «Бродягой» (Сильвиным) Дан в Ярославле не встречался. Остается сам Меньшиков! Стремясь отвлечь внимание искровцев от причин многочисленных провалов, он указал на Ерманского-Когана как возможного предателя – черная клевета уже шла по его следам. Спасения не было. Через три дня, 6 апреля, он был схвачен в Екатеринославе.

Подтверждением этой версии является и то, что Федор Ильич в своем письме ссылается на «господина, с которым виделся Бродяга». Но как раз на «судьбе Бродяги» и сошлись близко Дан и Меньшиков. Последний прибыл на явки «Северного союза» прямо с юга, где Меньшиков сыграл далеко не последнюю роль в провале «Южного Рабочего».

Случай ложного обвинения революционера в предательстве уже тогда не был единичным. Так, в июле 1896 года Московская охранка разгромила очередной состав местного «Рабочего союза». В числе многочисленных арестованных оказался и студент Леонид Рума, заподозренный затем своими товарищами в прямом провокаторстве. Эту же версию подтвердила и «Искра» в своем 12-м номере газеты. Между тем Рума не был ни предателем, ни, тем более, провокатором. Тот же Меньшиков уже после революции указывал на его революционную честность и безупречность, обвиняя своего непосредственного шефа Зубатова в распространении клеветы насчет провокаторства Румы. Причем делал это Зубатов, якобы, за несговорчивость студента во время личных встреч (154).

Так что история с «провокаторством Геноссе» очень похожа на «предательство Румы». Финал был только здесь совершенно разный. Но полицейские персонажи в обоих случаях одни и те же: Зубатов и Меньшиков. Между прочим, 12-й номер «Искры» вышел в декабре 1901 года. И нарастающий вал обвинений искровцев против Румы мог подтолкнуть Меньшикова весной 1902 года на повторение проверенного способа дискредитации неуловимого революционера.

Конечно, мы не можем упрекать в этом прямо Леонида Петровича (как он обвинял Зубатова в истории с Румой), но то, что Меньшиков принимал активное участие в розыске Ерманского и распространении клеветы против него теперь совершенно очевидно. И это дает дополнительный черный штрих к портрету охранника, предавшего через ряд лет уже сам Департамент полиции.

Арестованный в Москве, Федор Дан отказался давать показания. Жандармы по-началу даже не знали, кто есть на самом деле «Владимир Михайлович Броннер». Но улик вполне хватало. В отобранном у него чемодане, за двойными стенками и дном, полиция обнаружила четыре экземпляра «Искры» №17, газету «Рабочая Мысль», два экземпляра брошюры «Что делать?» (почему-то жандармы на первых порах приписали ее перу Юлия Мартова, а не Ленина), первомайскую прокламацию (текст ее утвердила Белостокская конференция), план города Москвы, карту российских железных дорог и, главное, сделанные через копирку копии резолюций состоявшейся конференции.

Вскоре удалось дознаться и о подлинной личности Дана. Мы же теперь знаем, что он воспользовался паспортом своего товарища по Берлинской группе содействия «Искре» Вольфа Моисеевича Броннера. Между прочим, сам Броннер осенью 1902 года выехал из Берлина в Томск по своему паспорту, ничуть не опасаясь того, что по копии с его документа весной того же года был арестован Дан.

Расшифрованное письмо Ф. И. Дана из Белостока ставит перед историками интересный вопрос – знала ли редакция «Искры» в полной мере решения конференции по образованию Оргкомитета? Длительное время считалось, что эти резолюции вообще утрачены и делались косвенные попытки восстановить их основные моменты (155).

А в начале 1980-х годов Ю. С. Уральский заявил, что «зашифрованный текст с сообщением о принятых конференцией конспиративных резолюциях в редакции «Искры» прочитать не смогли по каким-то причинам, скорее всего из-за низкого качества шифрования» (156). Как видим, оба эти соображения оказываются ложными. Резолюции по ОК теперь есть в нашем распоряжении и зашифрованы они без особых ошибок. Несмотря на это, Ю. С. Уральский так и остался при своем мнении, что Крупская прочесть документ не сумела. Основывал он это свое заключение на двух фактах.

Первое: занимаясь расшифровкой, Уральский в 1979 году получил доступ в ЦПА к самому письму Дана. В подлиннике он увидел над начальными цифрами шифра «215 200 905…» проставленные Крупской только две буквы: 20 – В, 09 – О. На этом основании историк и сделал заключение, что шифр так и не сумели дальше понять. Но почему? Дело в том, что любую «периодическую систему» очень неудобно разбирать прямо в тексте криптограммы (под цифрами шифра), как это обычно практиковали секретари «Искры». К тому же в данном частном случае Федор Дан повел себя как опытный шифровальщик – цифры криптограммы разбиты на группы разной длины (для затемнения системы шифра), текст очень сильно сокращен (от большинства ходовых слов оставлены только начальные буквы). Все это, очевидно, заставило Крупскую произвести дешифровку на отдельном черновике, впоследствии утерянном.

Между прочим, благодаря начальной расшифровке букв «Во…», которые в действительности читались «В О (рг…)», Уральский с самого начала знал, что первые три цифры криптограммы /215/ фиктивные. Мне же приходилось это устанавливать длинным кружным путем, исследуя иные шифрзаписи Дана. Уральский, безусловно, знал о шифртаблице по фразе « Немцы побили француза », хотя еще в 1983 году ключ этот выглядел у него как «За немощ побили франца» (156). Однако применить таблицу для разбора всего шифра он не догадался. Исследователь считал, что «мудреный ключ» появился в арсенале «Искры» лишь в 1903 году. Таким образом, Уральский ошибся принципиально – он решил, что в письме использованы два совершенно разных ключа: «квадратный» по известной фразе и «гамбеттовский» по длинному числовому ряду. Причем в разных публикациях этот ряд у него различный (157). Однако ключ был единый, по одной таблице, но в двух разных вариантах ее использования. И я попросил бы сейчас читателя вспомнить, как искровцы из «Берлинской группы содействия» применяли шифр по слову « Вашингтонъ ». Здесь мы найдем полную аналогию – в Петербурге «квадратный ключ», а в Киеве – «мудреный». Ф. Дан объединил в своем письме сразу два эти способа. По предварительной договоренности Надежда Крупская знала – если запись криптограммы дробная, то применен квадратный ключ. Если же шел числовой набор в виде ряда цифр, то следовало отбросить шесть фиктивных знаков, разбить оставшиеся на пары и использовать мудреную систему по той же самой табличке шифра. Таким образом, Уральский был за шаг до правильного решения, но не сумел его сделать. Получая при своей расшифровке отдельные верные слова, он не нашел ничего другого, как связать их в логической последовательности по своему собственному усмотрению. Понятно, что такую систему разбора криптограммы трудно назвать настоящей дешифровкой.

Второй аргумент Уральского более существенен. Он считал, что в искровской переписке отсутствуют факты, соответствующие расшифрованным выше строкам. Но так ли это? На мой взгляд, проблема гораздо глубже и шире. И чтобы понять ее, придется углубиться в документы.

Действительно сразу после конференции Федор Гурвич выпал из поля зрения редакции. Начиная с середины апреля 1902 года, в письмах Крупской появляются первые сведения об итогах белостокской встречи. Основное в них – решение о праздновании Первомая по старому русскому стилю. Источником информации для искровской организации стал, очевидно, Заграничный комитет БУНДа, представитель которого Арон Кремер благополучно вернулся из России. Эту мысль подтверждает письмо Крупской к Кржижановскому в Самару:

«Свидание с Сашей имело место 21 – 24-го… Вышло так, что к ней попали лишь друзья Роберта. Приехал туда и Имярек. Гостей было 7 человек, ни до чего определенного не договорились. Между друзьями Роберта нет полного единогласия, и Борис стал даже держать нашу сторону. Условились, что знакомство с Сашей останется шапочным. Борис, который очень хлопотал об устройстве свидания, видя, что вышла ерунда, сваливает всю вину на Николая Петровича. Мы посылали через Бориса и Николая Петровича протест против образа действий инициаторов свидания. Протест оказал свое действие. Однако вся эта глупая затея стоила нам, по-видимому, очень дорого: мы, кажется, потеряли Имярека. Борис под тем предлогом, что у Имярека была литература, не устроил его как следует (теперь он винит Имярека в неосторожности), и Имярек влетел со всем добром. Был он на квартире у одного знакомого Бориса, а после его ухода через 2 часа на квартире был сделан обыск. Куда девался Имярек, неизвестно. Мы от него не имеем никаких вестей» (158).

Датировано письмо 19 апреля и трудно сомневаться, что основано оно на сведениях бундовцев (Бори).

Отвечая на не разысканное письмо Кремера, Ленин писал ему в Париж – 21 апреля (через два дня после послания в Самару):

«Уважаемый товарищ! Мы имеем веские основания опасаться, что наш делегат (на конференции) взят вскоре после конференции, не успев передать своей должности. Поэтому просим вас сообщить нам:

1) кто еще выбран в члены подготовительного (или организационного и т.п.) комитета, кроме нашего делегата? и 2) как нам снестись с этими лицами (адрес, ключ, пароль и т.п.)?» (159).

Все эти письма, казалось бы, подтверждают мнение Уральского – к 21 апреля редакция не располагала еще сведениями по решениям конференции. Но ведь и вестей от Гурвича-Дана еще нет! Однако уже 23 апреля, буквально следом после письма к Кремеру, Ленин лично инструктирует Г. Кржижановского:

«Получили письмо. Дерево, видимо, взято… Свидание с Сашей (о ней нам еще успел написать Дерево) привело к назначению комиссии по созыву съезда через пять месяцев. Теперь наша главная задача – подготовить это… Если есть… адреса для посылки вам подробностей о Саше (т.е. адрес для склеенного переплета) – пришлите поскорее» (160).

А 24 апреля Юлий Мартов сообщил своей сестре Лидии в Москву:

«Вот наши новости: Виктор, очевидно, исчез; взят, вероятно, сейчас же после конференции… Ему удалось расстроить козни врагов и тем перенести все важные вопросы до съезда, который будет к осени…» (161).

Итак, 21 апреля сведений от Дана еще нет, но 23 апреля получено уже его письмо. Получается, что прийти оно должно было 22 апреля 1902 года и тогда же, очевидно, прочитано. Почти месяц (!!!) шло оно в Лондон. Почему так долго? Мы не сможем, естественно, дать здесь точного ответа. Но объяснение есть. Гурвич переслал свое письмо в корешке какой-то книги вместе с резолюциями конференции, копии которых были обнаружены при нем полицией. Бандероль с книгой шла в редакцию кружным долгим путем, через один-два передаточных адреса. Письмо было отправлено из Белостока 10 апреля нового стиля. А 12 числа редакция «Искры», спасаясь от слежки русской полиции, срочно покинула Мюнхен. Мартов выехал в Цюрих, Ульяновы в Лондон, а в Германии вместо них осталась жена Дана – Вера Кожевникова. Этот поспешный отъезд не мог не внести неразбериху в отлаженную систему связи. Но, так или иначе, послание Дана было, наконец, получено. Но смогли ли в Лондоне его полностью дешифровать? Очевидно да. Если мы это сумели сделать через сто лет, то для Крупской разобрать тайнопись было гораздо проще! Обратимся вновь к документам.

10 мая Надежда Константиновна продолжает информировать Самарский центр:

«Свидание с Сашей кончилось крайне печально. Кроме Дерева, который сидит в Москве (влопался здорово, у него взято письмо к Тяпкину), взят Геноссе, заграничный представитель Союза и бундовец. Из лиц выбранных в комиссию по подготовке съезда, остался лишь бундовец, его мы направим к вам. Вам придется заняться подготовлением съезда совместно с ним, но с ним надо вести дипломатию и не открывать всех карт. Ввиду страшных погромов и ввиду образования новой партии (социалистов-революционеров) мы подумываем теперь об объединении. БУНД после свидания с Сашей переменил фронт и склоняется к «Искре», союзники тоже поговаривают об объединении» (162).

«Тяпкин» – здесь Ленин. Оставшийся на свободе бундист – Портной. Но он так и не связался с Кржижановским. БУНД в России на время устранился от выполнения решений им же собранной конференции.

Однако за границей действительно подумывали об объединении. Начало было положено видным членом Заграничного союза Николаем Лоховым (Ольхиным) – к нему перешли функции арестованного в России Когана-Гриневича. Но предубеждения против рабочедельцев были у искровцев настолько велики, что переговоры с ними встретили весьма холодное отношение. Находящийся в Париже Мартов писал Ленину 17 июня 1902 года (новый стиль):

«Относительно предложения Лохова: ты не пишешь, виделся ли с Александром [А. Кремером – А.С.]? Это необходимо, ибо вовсе необязательно нам «устраивать» вместе и с Б(УНДом) и с Союзом. Ни Александр не говорил, ни Имярек не писал, чтобы подобное решение там было принято. Если б сговорились с БУНДом, то могли бы считать приглашение Союза вопросом второстепенным» (163).

Получается, что сам Мартов был вообще не в курсе об истинных решениях в Белостоке, если хотел устранить рабочедельцев от участия в ЗОК. Сговорившись со своим старым товарищем по Вильно А. Кремером, он всерьез рассчитывал поставить ЗОК под искровский контроль. Отношения с БУНДом в эти дни как-будто налаживались.

Однако сразу после отправки своего письма в Лондон, Мартов встретился с приехавшим в Париж Ольхиным. Вот как передает эту встречу Ю. Мартов в августовском письме к Плеханову:

«Я сказал ему, что мы не видим смысла в совместной работе по подготовке съезда, если мы не сделаем попытки наметить условия совместной работы в партии… Это было принято как прямое настаивание на сближении. Ольхин заговорил заносчиво. Я ответил переходом в самый холодный тон» (164).

А вот комментарий Ленина на ту же тему и опять Плеханову:

«С «союзниками», по-моему, нечего теперь объединяться: они держат себя нахально и «изобидели» жестоко Берга [Мартова – А.С.] в Париже… В России наши дела идут теперь сильно на подъем, а «союзники» грозятся самостоятельность проявлять! Избави господи» (165).

Ленин писал свое письмо 12 июля, не зная, что в Париже Мартов и Лохов постепенно нашли зыбкий компромисс:

«Оказалось, что заносчивость Ольхина не встретила одобрения его товарищей, и они побудили его уже самому поднять разговор о возможном сближении. На этот раз наши беседы носили более мирный характер… Мы разошлись.., решив в Организационном комитете (Александр, Ольхин и я) вести дальше переговоры о чисто технических деталях российского съезда, причем вести их по соглашению с соответствующим учреждением в России» (164)

– так писал Мартов Плеханову.

Эти встречи Мартова и Лохова вызвали целую волну откликов и среди искровцев и среди рабочедельцев. «Союз» интерпретировал их не иначе, как слабость «Искры». «Да и сам Ольхин держал себя, в сущности, так, что мол, вы теперь в нас нуждаетесь, давайте торговаться».

9 июля Плеханов отвечает встревоженному Аксельроду: «Юлий Осипович никаких переговоров в Париже не ведет: он просто разговаривает с Ольхиным, своим старым знакомым… Тот, кто действительно примирил бы нас с «Рабочим Делом», оказал бы услугу отечеству. Теперь наши враги – социалисты-революционеры» (166).

Однако переговоры в Париже все-таки шли. В тот же день, 9 июля, Мартов проинформировал об их итогах Ленина:

«С Ольхиным мы в Оргкомитете постановили (соответственно предлагаем Александру постановить) следующее:

1. Мы из Лондона вступаем в официальные сношения с русским ОК…

4. Допускаются все комитеты; с согласия 3-х комитетов, заявленного в Оргкомитет допускаются русские группы, не носящие звания комитетов…

7. Вопрос о допущении заграничных групп, не участвовавших в конференции, будет решен на съезде.

Примечание: О группе «Борьба» остается в силе решение конференции, признавшей ненужность ее участия в съезде (Ольхин, опираясь на слова их делегата и Александра, так объясняет выражение Дана «решено послать к черту»).

8. Время – не ранее ноября. Оргкомитет должен предварить комитеты, что работы по съезду (с включением езды) отнимут у делегатов 2-3 недели…

Все эти пункты предлагаются на усмотрение Р. О. К.» (167).

Всего документ содержит 14 пунктов предварительных переговоров по функциям Оргкомитета и его заграничной комиссии. Для нас же интересно главное – письмо Дана из Белостока было активно включено в переговоры с Ольхиным и Кремером. В то же время есть очевидные нестыковки с зашифрованной частью письма. Конечно, они ставят под сомнение правильную расшифровку Крупской указанной криптограммы. Но вряд ли нужно ожидать здесь прямого копирования. Важнее всего то, что Мартов и Ольхин обсудили практически все пункты, перечисленные Даном. Впрочем, дело не только в его письме. Собеседники в Париже располагали куда более надежным источником информации о прошедшей конференции и ее решениях – через общение с прямым ее участником Ароном Кремером. И здесь уже объяснить «нестыковку мелочей» простой неудачей в расшифровке письма Дана невозможно! Очевидно, что правильное понимание этих фактов историкам нужно искать в другой плоскости.

С криптографической точки зрения здесь интересно следующее соображение, ставящее, по моему мнению, все точки над «i».

Тогда же в жарком июле 1902 года Федору Дану удалось из стен Таганской тюрьмы переслать письмо в редакцию «Искры». В архиве сохранился подлинник этого послания, зашифрованного Даном его личным «мудреным ключом». И Надежда Крупская совершенно верно прочла криптограмму. Значит и предыдущее, белостокское, письмо от 28 марта она так же сумела разобрать. Да и вообще маловероятно, что перед убытием в Россию Дан не получил обстоятельного инструктажа в Мюнхене и не объяснил Крупской свой шифр. Там оставалась и жена Дана – Вера, способная всегда помочь в разборе писем мужа. О чем же сообщал Федор Гурвич из Таганки?

«Писал вам в июне на адрес Пецеля в Берлине, не знаю, дошло ли, опасаюсь за Веру, ничего о ней не слышу, у меня отобрали ее письма, установили такой надзор, что в камеру посадили надзирателя, причин не объясняют, черкните мне при оказии, не знаю даже, дошла ли до вас книга с документами конференции и одобрили ли вы мои действия. Крепко жму руки…» И в самом конце шифра он добавил: «Я юн/н/» . Надежда Крупская не разобрала эту короткую фразу, служащую больше для усложнения криптограммы. Но она очень характерна для душевного состояния таганского узника.

История Белостокской конференции кончилась. Но история Организационного комитета только начала разворачиваться. Переговоры в Париже шли вяло и недолго. Как только Н. Лохов вернулся в Швейцарию, он снова образовал «крайнюю партию» с В. Акимовым. Юлий Мартов, заканчивая уже неоднократно цитируемое письмо к Плеханову, писал:

«Получается такое впечатление, что «Союз» отказался от всяких других интересов, кроме интересов сохранения своей «лавочки» и, считая, что мы «очень ими нуждаемся», хочет «набить цену». При таких условиях трудно ожидать какого-либо прока от всех этих переговоров» (164).

Начатые в июле, контакты искровцев с рабочедельцами по поводу ЗОК уже в начале августа были свернуты. Не лучше дела обстояли и с бундовцами. В том же июле Ленин инструктировал Ивана Радченко вполне определенно:

«С БУНДом держитесь крайне осторожно и сдержанно, не открывая карт, предоставляя ему ведать дела бундовские и не давая ему совать нос в дела русские: помните, что это ненадежный друг (а то и враг)» (168).

Главные события происходили в России. В начале августа 1902 года в Лондоне появился Владимир Краснуха – член СПб. «Союза борьбы», участник Белостокской конференции, а теперь искровец. В результате его переговоров с редакторами «Искры» был дан решительный толчок к формальному возобновлению деятельности РОК. Дальнейшие события проясняет письмо Ю. Мартова к новому лидеру «Южного Рабочего» Ефрему Левину:

«Здесь мы слышали от Гражданина [Краснухи – А.С.] что бундист – член ОК – уцелел.., ввиду чего немедленно для его сведения было сообщено в ЗК Б(унда), что «Искра» и Петербургский комитет желают вступить в сношения для восстановления ОК… Здесь мы лично передали ЗКБ просьбу дать явку в ЦК. Ее нам не давали упорно, требуя от нас явки к нашим. Мы ответили, что явки у нашего представителя (Аркадия) сейчас (летом) нет, но что его найти они могут в Питере через местный комитет…»

Формальности, таким образом, были соблюдены.

Новый Оргкомитет конституировался в Пскове в первых числах ноября 1902 года. В его состав вошли представители СПб. комитета (Краснуха), «Искры» (И. Радченко) и «Южного Рабочего» (Левин), тут же кооптировавшие в ОК искровцев Кржижановского, Ленгника, Красикова, Лепешинского и Стопани. И хотя сразу после Псковского совещания Лепешинский, Краснуха и Радченко были арестованы, но разрушить весь ОК полиции не удалось. В декабре 1902 года в «Искре» появилось извещение об образовании Оргкомитета, явившееся неприятным сюрпризом не только для жандармов, но и для БУНДа. Один из руководителей его Заграничного Комитета (вероятно А. Кремер) с горечью писал в Варшаву члену ЦК и лидеру российских бундовцев Н. Портному:

«Сообщение о том, что три организации (СПб., Юг и «Искра») выпустили воззвание об Организационном комитете для созыва II съезда партии, оказывается верным… Все известные нам и вам факты наводят на мысль, что «Искра» нас дурачит: то петербургские адреса для явки годятся, то не годятся. Алексей нас морочил с этими адресами несколько недель. То их письма не доходят до ЦК, в результате конференция Организационного комитета без нашего участия; и возмутительное воззвание об образовании Организационного комитета. Ввиду всего этого я нахожу в высшей степени ошибочным и вредным для нашего дела намерение ЦК «не сдвинуться с места, лишь только явится малейшее подозрение, что его обходят сознательно». Ведь такое поведение ЦК в интересах наших противников. По-моему надо немедленно сделать все, чтобы не дать Организационному комитету действовать без нас» (169).

Письмо было датировано 1 января 1903 года и перлюстрировано «черным кабинетом». Кремер и Портной прекрасно знали упомянутого в тексте «Алексея» – Юлия Мартова – еще по совместной деятельности в виленских кружках.

Результатом этого послания явился неожиданный визит Портного на Харьковское совещание нового ОК (1 – 3 февраля 1903 года). Никто тогда даже и не предполагал, что третий член ОК первого созыва все еще на свободе! Ефрем Левин так прокомментировал пикантную ситуацию:

«С Борисом произошло примирение… Нас уверял Гражданин [Краснуха – А.С.], что единственный живой человек – это он. Представьте же всеобщее изумление, когда мы увидали настоящего живого человека, самого близкого родственника Александра. Думаем, что это страшная бестактность» (170).

В противоположность двум предыдущим заседаниям ОК (в Белостоке и в Пскове) Харьковское прошло вполне благополучно – в полицейском смысле. Но трения между искровцами и бундистами здесь дошли до предела.

Только личное обаяние Портного в какой-то степени сглаживало серьезнейшие расхождения революционеров по поводу роли и места БУНДа в РСДРП. Итогом совещания в Харькове явилась разработка подробнейшего проекта «Устава II съезда РСДРП» (171). Но если мы сравним «резолюции» из письма Дана и этот проект, то найдем в них мало общего – и в размерах и в содержании. Очевидно, что белостокские решения к началу 1903 года были сильно скорректированы и углублены. А информация, полученная от Дана, Кремера и Портного принималась лишь к сведению. Вообще преемственность решений различных составов ОК требует специального исследования и далеко выходит за рамки нашей книги.

Вернемся к судьбе Федора Дана. Прибывшая в Москву Вера Кожевникова поддерживала с мужем постоянную связь. В октябре 1902 года она сообщила в редакцию, что «Имярек чувствует себя очень плохо, он не может до сих пор примириться с той мыслью, что попался так глупо, так здорово и так скоро и что придется долго сидеть» (172). Тогда же «Наташа» сообщила о причине провала – провокаторе «Иване Алексеевиче», якобы сотруднике московской охранки. Последнее обстоятельство Дан, похоже, переживал хуже всего (несмотря на его бодрые письма в Лондон). Так довериться неизвестному собеседнику!

Следующие сведения о Дане поступили в редакцию в январе 1903-го. Лидия Цедербаум-Канцель (а в будущем – новая жена Дана!) писала из Таганки:

«Следствия по делу Белостокского съезда скоро заканчиваются. Тоже будут переведены в общую. Один из привлекающихся по этому делу, Федор Гурвич, почему-то переведен в одиночку, в Бутырку, но не в Башню, а в каторжный корпус. Почему это так – неизвестно» (173).

Вообще же сидение в тюрьме не было обременительным. Та же Канцель сообщала: «Сидеть хорошо, очень свободно, добились очень многого». Вспомним, что вместе с другими белостокцами в Таганской тюрьме находился Павел Розенталь. Как раз в это время он задумал и реализовал свою монографию «Шифрованное письмо». Так что условия этому благоприятствовали.

Что же касается Дана, то ему было предъявлено обвинение сразу по трем делам: «О партийном съезде в Белостоке», «О Северном рабочем союзе» и «О распространении в Московской центральной пересыльной тюрьме преступных сочинений». Очевидно, по последнему делу он и попал в Бутырский изолятор. Елена Стасова в феврале 1903 года дополнила сведения Лидии Канцель:

«Из Москвы мы узнали.., что с сидящим там Гурвичем выделывают ужасы. Его избрали объектом мести, перевели на уголовное отделение, и хотя посадили в одиночную камеру, но у него неотлучно находится жандарм. Говорят так же, что его нравственно мучают ужасно» (174).

К лету судьба подследственных по делу «Белостокского съезда» несколько прояснилась. В ожидании приговора их было решено выслать в отдаленные районы Восточной Сибири. Согласно этого решения Ф. Гурвич в начале августа 1903 года был водворен под гласный надзор в село Кондратьево Пинчугской волости Енисейской губернии. Но это была самая короткая ссылка в биографии революционера. В том же августе Самарской организации РСДРП со стороны вновь образованного ЦК партии было предложено «напрячь все силы для устройства побега Дерева» (175). В сентябре был объявлен окончательный приговор – шесть лет Восточной Сибири. Однако вышедший 15 сентября (нового стиля) 48-й номер «Искры» доводил до сведения читателей, что бежавшие из ссылки Ф. И. Гурвич, О. А. Коган и А. М. Зельдов благополучно прибыли за границу! Впрочем, удивляться этому не нужно. Бывший начальник Особого Отдела Департамента полиции Л. Ратаев писал в 1910 году:

«Наряду со слабостью государственной полиции замечалось еще и полное отсутствие всяких способов воздействия на надвигающуюся революцию. Ссылка существовала только на бумаге. Не бежал из ссылки только тот, кому, по личным соображениям, не было надобности бежать» (176).

Но у марксистов Дана, Ерманского и Зельдова такая надобность была! Все они вернутся к активнейшей революционной деятельности. Федор Дан станет одним из лидеров меньшевистского крыла РСДРП и умрет в изгнании в далекой Америке. Осип Ерманский после революции отойдет от меньшевиков, будет жить в Москве, заниматься наукой и партийной историей, а затем падет жертвой сталинских репрессий. Шендер Зельдов станет видным литератором и деятелем БУНДа. Павел Розенталь так же проживет яркую жизнь. Николай Ольхин отойдет от политической деятельности, став в Париже известным обеспеченным художником. Арон Кремер и Нойах Портной после революции будут жить в Польше и продолжать свою борьбу за счастье еврейских рабочих. У всех их будет разная судьба. Но было и одно общее – они очень мало расскажут потомкам о том событии, которое свело их вместе в 1902 году, которое предопределило во многом их судьбу и которое через сто лет продолжает интересовать исследователей. Я имею в виду Белостокскую конференцию и Оргкомитет по созыву II съезда РСДРП. 

<< предыдущий раздел | вернуться в оглавление | следующий раздел >>
★ 2019. ПолитАзбука - книги, журналы, статьи